Одновременная атака шпагой во внутренний сектор, а дагой – укол в живот снизу. Шпагу останавливаю круговой защитой, парируя сильной частью своего кинжала, прерывая нападение, а собственная шпага отражает укол даги серединой клинка. И сразу же ответный удар шпагой в голову, а дагой – укол в грудь сверху. Но и он не дремлет: парирует, быстрым движением кинжала останавливает мою шпагу и уводит ее в сторону. Теперь у его более длинного клинка преимущество, и опытный боец его не упустит. Высверк лезвия на солнце, острая боль, и струйка крови течет мне по шее за ворот рубашки, пятная брабантские кружева, – клинок начисто срезает верхнюю треть уха.
Разорвав сцепку, отступаю на шаг назад и салютую брату клинком, отдавая должное его мастерству.
– Продолжим?
И мы продолжаем наш смертоносный танец, незаметно для неискушенного глаза, но неуклонно ускоряя темп.
Вторая кровь снова моя – небольшой порез на левом предплечье. Впрочем, я не затягиваю с возмездием, и теперь уже рубашка брата безнадежно испорчена – мой рубящий удар в правый бок достигает цели. Его губы кривятся – больше от досады, чем от боли, – а голос по-прежнему ровен, произнося неизменное:
– Продолжим?
Еще быстрее. Пропитавшиеся потом рубашка и волосы липнут к разгоряченному телу, дыхание с хрипом вырывается из пересохшего горла.
Еще быстрее. Руки наливаются тяжестью, а ноги начинают слегка подрагивать, не выдерживая напряжения.
Еще быстрее. Четыре клинка размазываются в воздухе, выныривают, словно из пустоты, рвутся к цели и разочарованно взвизгивают, остановленные в последний миг. Впрочем, не всегда. У каждого из нас уже по четыре раны, и хотя каждая по отдельности не опасна, вместе с кровью из них вытекают силы. Развязка близка.
Отбиваю вверх удар шпагой в голову и в глубоком выпаде колю дагой в правую подмышку. Узкое лезвие глубоко входит в плоть, брат подается вперед, еще сильнее насаживаясь на клинок, и я, поймав его взгляд, тут же понимаю: это смерть. Моя смерть.
Он все рассчитал идеально: я не успеваю восстановить равновесие. Не успеваю разорвать контакт. Не успеваю даже выпустить рукоять кинжала. Сокрушительный удар снизу вверх, под челюсть и дальше, в мозг. Небо опрокидывается.
* * *
Пока темны небеса, усыпанные бессчетным жемчугом звезд, и жарко рдеют угли костра, и трава на поле мокра от росы, не от крови, можно просто закрыть глаза и наслаждаться молчанием, что много дороже любых слов.
Наши кони пасутся рядом, не отблескивая тяжелой сталью композитных бронепластин, усеянных хищными ртами скорострельных многоствольных пушек и акульими мордами ракет класса «воздух – воздух». Давным-давно скинувшие бандольеры и каски возницы растянулись рядышком на одном спальнике, по очереди прихлебывая «Джим Бим» из помятой фляги и травя похабные анекдоты. Спят в ножнах мономолекулярные мечи с Антареса, небрежно брошенные поверх иссеченных миланских кирас, забыты до утра остроклювые чеканы и говорливые пистолеты-пулеметы. Сейчас, в этом звенящем безвременье, нет победителя и побежденного, нет клятв и обетов, нет ярости и бессилия от невозможности что-то исправить. Все это осталось где-то там, в раскаленных песках и на заснеженных склонах, в мертвом вакууме космоса и бесконечных, запутанных лабиринтах окопов, среди вспененной кровавой воды у ставшего непроходимым брода и перепаханного плугом войны поля, густо засеянного телами павших. Там, где мы с братом раз за разом сходились в жестоком бою, верные единожды данной клятве. Клятве, нарушить которую куда страшнее, чем ощутить, как дробится под чужим ударом твой череп, как стремительно хлещет твоя кровь из вспоротой глотки, как темнеет в глазах, пока ты тщетно пытаешься удержать выпадающие из вскрытого живота кишки. Поверьте, я знаю, о чем говорю. Не было такой раны и такой муки, которую я не нанес и не вытерпел за этот бесконечный день, повторяющийся снова и снова, словно в старой комедии о непутевом метеорологе Филе. Ведь недаром мы с братом учились своему кровавому ремеслу у одних и тех же мастеров и в один и тот же час приняли боевое оружие, став из мальчишек мужчинами. Но когда это было? В какой стране? Время – прожорливая воронка водоворота – уже так давно швыряет и крутит малую щепку моей памяти меж странами и эпохами, что я не могу сказать наверняка.
Зато не сомневаюсь – почему…
* * *
Бристоль, Англия, 1564 год
– Ты слышал?!
Брат вихрем врывается в комнату. Мокрые кудри прилипли ко лбу, грудь тяжело вздымается, как у молодой гончей, впервые познавшей упоение охоты на лис, глаза лихорадочно горят, точно две шальные звезды.
– Джон Ди! Мне ответил сам Джон Ди! Великий астролог! Смотри же! Смотри!!!
Он потрясает кулаком с зажатым в нем пергаментным свитком и падает на стул. Впрочем, только для того, чтобы миг спустя вновь вскочить с торжествующим кличем и пуститься в какой-то дикий, исступленный дионисийский пляс. Он то смеется, то плачет, то поет, перевирая слова и не попадая в ноты, он восхваляет Небеса и богохульствует на всех известных ему языках и наречиях, по ходу изобретая совершенно новые слова и конструкции. Любой другой при виде всего этого, верно, решил бы, что бедный малый утратил рассудок или одержим демонами, но я слишком хорошо знаю своего брата. Несколько минут я с улыбкой созерцаю этот Danse macabre, а потом подхожу к столу и беру позабытое письмо. И с каждым прочитанным словом, начертанным витиеватым почерком, чувствую, как меня охватывает схожий трепет.
«…если юноша, рожденный под Собачьей звездой… примет оружие в третий день осени… уделом его будут слава и доблесть, что переживут века… но скоротечны и кратки будут его дни на земле…»
– Скоротечны и кратки, – тихо повторяю я вслух.
Удивительно, но брат слышит их.
– Что переживут века! Векааа! – выкрикивает он и со счастливым смехом прыгает на постель, с которой я только что встал.
– Века, понимаешь?! – уже спокойнее произносит брат, немного отдышавшись. Потом закидывает ногу на ногу, кладет затылок на пальцы сцепленных за головой рук и устремляет мечтательный взгляд в потолок.
– Но твой отец… – начинаю я. Он не дает мне закончить:
– …вернется из плаванья только через месяц, я знаю. А предреченный доктором Ди срок настанет уже совсем скоро. Неет, я не стану упускать этот шанс. Сегодня уже поздно, а завтра, – он произносит это слово нараспев, как имя любимой, – завтра я начну сборы, чтобы в конце недели отправиться в путь. В Лондон! Времени как раз хватит, чтобы прибыть ко двору и добиться