Он вновь оказывается на ногах одним стремительным движением, текучим, точно капля тяжелого серебра. Его руки ложатся мне на плечи, трясут, тормошат.
– Ну же, брат! Сколько раз мы с тобой мечтали о великом будущем, о сражениях и подвигах! Сколько раз говорили о том, что славная смерть на поле боя во цвете лет куда предпочтительнее, чем унылое прозябание год за годом до глубокой старости в тщете и безызвестности, когда вчера, сегодня и завтра окрашены в одинаково беспросветный серый цвет! Так улыбнись и скажи, что понимаешь меня, веришь в меня, как я всегда верил в тебя! Ведь ты тоже рожден под Собачьей звездой!
Он захлебывается словами и умолкает, но его глаза продолжают отчаянно взывать ко мне. Только вот самых главных, таких важных и ожидаемых слов я не слышу, а глупая мальчишеская гордость запрещает спросить самому. Поэтому, глубоко вздохнув, я киваю и с вымученной улыбкой произношу то, что он так ждет:
– Конечно, брат. Я верю в тебя. У тебя все получится.
Той же ночью, убедившись, что он крепко спит, я тихо, как вор, покидаю дядин дом. Мой путь лежит в Лондон. На сборы, объяснения и прощания нет времени, ведь в дороге может случиться всякое, а мне ни в коем случае нельзя опоздать. Что же до моей веры в себя, то ее просто невозможно сделать еще прочнее, и потому я без страха шагаю вперед. Собачья звезда насмешливо смотрит на меня с небес.
* * *
Мы равны почти во всем. Я немного превосхожу его в искусстве отражения ударов, он же компенсирует это мастерством их нанесения. Мой чудесный роговой панцирь, что врос прямо в кожу и появляется в нужную минуту, не пробить даже радикально-экспансивной пуле крупного калибра, выпущенной с близкого расстояния. Одни говорят, это дар моего отца, Солнечного бога. Другие – что ради него мать моя, морская богиня, погружала меня в ледяные воды Стикса. Третьи – что всему виной кровь дракона, в которой я омылся с ног до головы, сразив проклятую бестию. Они вообще любят поболтать, эти глупые, доверчивые, счастливые в своем неведении люди. Когда-то и я был таким. Разве мог я, лопоухий, толстолапый щенок, которому еще только предстояло стать боевым псом, поверить, что однажды такой же пес встанет напротив меня с жаждой убийства в сердце, и в руке его будет наводящее ужас Га Булга, рогатое копье? А впрочем, о чем я? Ведь назвать оружие из арсенала Астравидьи, всесокрушающую молнию о пяти зубцах, просто копьем, это все равно что сказать «змея», имея в виду Уробороса, свернувшегося в кольцо вокруг мира. Великанша Скатах, наша наставница в искусстве Небесного Оружия, даже научила брата особенно эффектной мантре вызова Га Булга, при использовании которой слепящая смерть устремляется в полет, пущенная большим пальцем ноги. Хотя какая для убитого разница?..
Скатах, могучая Скатах, которую народы Земли славили под именами Анат и Дурги, Афины Паллады и Марьи Моревны. Скатах, мудрая Скатах, в чьем доме мы повстречались однажды, чтобы позже стать верными друзьями, еще позже – надежными соратниками, не раз спасавшими жизнь друг другу, а в конце концов – побратимами, один из которых истекал кровью, когда другой был ранен. Скатах, немногословная Скатах, что бы сказала ты, увидев, как твои воспитанники вырубают один у другого куски мяса размером с голову месячного ребенка, а сквозь раны от копий в их телах может пролететь птица? Думаю, ты спросила бы одно: «Почему?» А узнав ответ, лишь молча покачала бы головой и отвернулась, закрывая лицо полой одежды. Ибо ты, Скатах, прекрасная Скатах, тоже была женщиной. Такой же, как и те, чья красота и гордость, страсть и коварство от начала начал вынуждают нас не слышать голоса разума, перестать различать своих и чужих и произносить клятвы, чтобы потом их нарушить. Женщиной, с которой неразрывно связаны мой брат и я. Женщиной, принадлежащей мне, ему, нам обоим или ни одному из нас. И если правда то, что между жизнью и честью брат мой всегда выбирает честь, то правда и другое: между честью и ею я всегда выбираю ее. В последние секунды перед смертью или в миг триумфа, когда я стою над поверженным, истекающим кровью телом, лишь одно слово срывается с моих губ – имя ее: Инанна. Драупади. Андромаха. Елена. Эмер. Сигрдрива. Кримхильда. Гвенвифар. Изольда…
* * *
Мец, Франция, 1776 год
– Шевалье дю Лак, позвольте представить вам мою дочь Морриган, фрейлину и доверенную подругу ее светлости Марии, графини Коннахт.
«Ирландец – всегда ирландец, – успеваю подумать я. – Пусть Уильям Генри – герцог Глостерский и Эдинбургский, пусть он принц крови и младший брат короля Георга Третьего, недавно полученный титул для Брайана О'Флаэрти всего важнее». А потом я уже не могу больше думать ни о чем.
Струящийся шелк белоснежного платья и шелк волос цвета воронова крыла, в которых поблескивают бриллианты чистой воды. Но по сравнению с бездонными серыми глазами эти камни тусклы, точно обточенное волнами и песком бутылочное стекло, выброшенное на берег Кале.
– Моя дорогая, это тот самый лейтенант дю Лак, о котором я тебе столько рассказывал. Если бы не его поистине рыцарское благородство в отношении поверженного противника, я бы так и остался на залитом дождем и кровью берегу реки Святого Лаврентия.
– Рада знакомству, шевалье, – тихо произносит девушка на безупречном французском. – Вы вернули мне моего дорогого отца, и за это я всегда буду поминать вас в своих молитвах.
– Это честь для меня, мадемуазель. – Я склонюсь к ее тонкой руке, затянутой в перчатку. – Но, право же, майор преувеличивает. Во-первых, любой дворянин на моем месте поступил бы так же. А во-вторых, очень скоро он сполна расплатился со мной во время битвы при Квебеке [12].
– И чертовски рад этому! – отзывается О'Флаэрти. – Что и говорить, славное вышло дельце!
Он пускается в воспоминания, сыплет датами, событиями, именами, поминает Вольфа, де Монкальма [13] и прочих храбрецов, сложивших головы в колониях, но я почти не слышу его. Да что там майор – для меня сейчас не существует ни единого человека на этом пышном приеме, устроенном маршалом де Брольи в честь английского герцога и его супруги, путешествующих по Франции с небольшой свитой. Никого, кроме