– Счастливой дороги, муж мой! Где бы в девяти мирах ни пролег твой путь, путь будет он прям и ясен, – негромко произнесла жена обычное благопожелание. И добавила: – Отправившийся с честью да вернется без сожаления!
Голос ее был ровен, и даже тени тревоги, терзавшей Сигрид, не закралось в него. А во влажном блеске ее дивных глаз, конечно же, не были повинны дурные мысли. Хотя и знала она, что раз за разом предрекали руны ее мужу. И сердце Хальфдана вновь преисполнилось законной гордости.
– Эрик, – обратился он к сыну, – негоже владыке свартальвов отправляться в путь, не возвестив об этом.
С этими словами Хальфдан снял с пояса Черный Плач и протянул ребенку.
– Отец! – голос мальчика срывался от переполнявшей его любви, граничащей с преклонением. – Отец, я не смею!
– Смелее, сын! Пусть знают все, что Эрик Хальфданссон этой ночью поскачет на свой первый тинг, и даже смерть не посмеет заступить ему дорогу. Ну же! Как я тебя учил!
И тогда Эрик сжал драконий рог обеими трясущимися руками, и набрал в грудь столько воздуха, сколько там поместилось, да еще чуть-чуть, на пределе, и поднес к губам мундштук черненого серебра. И рог откликнулся – на диво чистый и мощный для столь неискушенного трубача звук в первый раз рассек прозрачный ночной воздух, разделив мир на «до» и «после». И закачались, зашумели приветственно кроны исполинских ясеней, что частоколом окружали усадьбу ярла свартальвов. А черные птицы с железными клювами и медными перьями взвились с их ветвей в усыпанное голодными глазами звезд небо, закружившись в бесшумном хороводе.
Эрик протрубил снова, еще громче. И стая огромных белых зверей, глаза, пасти и кончики ушей которых алели, точно капли свежепролитой крови, заплясала у ног Пожирателя Простора, готовая по сигналу владыки сорваться с места, чтобы гнать, настигать и убивать. А рог уже трубил в третий раз, трубил оглушительно и ликующе, точно бросая вызов всем и каждому в девяти мирах. И не успело растаять в воздухе эхо от этого горделивого призыва, как Хальфдан вырвал из земли Скорую Мысль, вскинул над головой и едва прикоснулся каблуками сапог к лоснящимся бокам скакуна. А в следующий миг варги, единорог и отец с сыном растаяли в ночном тумане, будто их и не было.
Ветер стих. Распрямилась примятая трава. Исчезли все звуки. Оглушительная тишина легла непроницаемым пологом не только на усадьбу, но и на весь древний Кольморден, испокон веков хранящий от досужего глаза поверенные ему тайны. И лишь тогда по нежной щеке гордой Сигрид, царственной Сигрид, украденной когда-то очень давно из мира людей Сигрид медленно поползла схожая с бриллиантом слеза. А с дрожащих губ сорвалось единственное слово, в равной степени преисполненное отчаянной надежды и муки:
«Прощай!»
* * *
Они мчались – стрелой, сорвавшейся с тетивы, листом, подхваченным вихрем, щепой, увлекаемой стремниной.
Им не нужны были песни – для них пели ветра. Им не нужны были привалы – они не ведали усталости. Им не нужны были карты – их вел голос крови.
Вперед, только вперед – по торжественно-мрачной лесной глуши или звенящим от росы луговым равнинам.
Зверь или птица, тролль или йотун, оживший мертвец-драугр или колдун-сейдмад – всякий спешил уйти с дороги, замереть, слиться с местностью. А потом надеяться, что его не заметят. Сочтут недостойным поводом для задержки. Пощадят.
Иногда случалось так. Иногда – высверк губящего рога… полет беспощадного копья… лязг жестоких клыков… – нет. И лишь холодный смех или торжествующий двухголосый клич таял в воздухе, опускаясь на землю едва заметной паутинкой инея. А отец и сын продолжали свой путь – вперед, только вперед.
И не скажет никто, где и когда это произошло в первый раз.
– Отец! Постой, отец, прошу!
Повинуясь неслышному приказу Хальфдана, Пожиратель Простора прерывает свой неутомимый бег и замирает, словно перед невидимой стеной. Громко фыркает. Принимается танцевать на месте, прядя ушами и жадно втягивая воздух широко раздувающимися ноздрями.
– Что случилось, Эрик? – в голосе Пустого Сердца нет и тени тревоги – лишь легкое недовольство из-за нежданной задержки, приправленное щепоткой любопытства. Он знает: хоть и юн его наследник, но ему нет нужды пояснять важность этого путешествия. И если верно то, что расслышал отец в голосе сына, остановиться стоит.
А с Эриком действительно творится что-то неладное. Он крутит головой, словно пытаясь проникнуть взором по другую сторону холодного влажного тумана, облекавшего тропу, по которой они скакали. Несколько раз облизывает губы, пробуя иномирье на вкус. Шумно, по-звериному, вдыхает через нос и медленно выпускает воздух сквозь узкую щель между зубами.
– Что? Случилось? – медленно повторяет Пустое Сердце.
– Я чувствую… что-то…
Прижавшись спиной к отцовской груди в поисках то ли поддержки, то ли силы, Эрик крепко зажмуривается и замирает, словно окаменев, на несколько ударов сердца весь обратившись в слух. Потом, все так же не размыкая век, медленно вытягивает перед собой правую руку, слегка подрагивающую от напряжения. Плавно поводит ею слева направо, потом обратно, еще и еще раз, едва заметно перебирая пальцами в попытке нащупать невидимую путеводную нить. И наконец…
– Там! – Палец уверенно показывает куда-то вправо от прежнего направления их пути.
– Кто? – одними губами произносит Пустое Сердце, изо всех сил вглядываясь опасно сузившимися глазами в туманную зыбь. Хотя сам Хальфдан по-прежнему ничего не видит и не слышит, у него и в мыслях нет поставить под сомнения чутье сына – плоти от плоти своей. Скорая Мысль в руке хищно покачивается, выискивая цель.
Увы, Эрик мотает головой – скорее обескураженный, чем испуганный:
– Я… не знаю, отец. Все это так странно. Клянусь, что не слышу ничего, но откуда-то знаю наверняка: кто-то зовет меня. Я не различаю ни слов, ни голоса, но точно знаю, что это призыв, который отдается эхом в моих костях и жилах. Потому что мне нужно туда.
– Ну что ж, сын, мне этого вполне достаточно.
Развернув единорога, Хальфдан указывает вперед кончиком копья. А уж Пожирателя Простора никогда не нужно просить дважды.
Они погружаются в туман – сразу и целиком, будто камень в морскую волну. Копыта единорога беззвучно бьют в тропу, невидимую ни самому Пожирателю Простора, ни его седокам: раз, два, три, четыре… На пятом ударе радужное колесо возникает перед взором отца и сына, раскучиваясь в сторону, противоположную движению солнца. Увеличиваясь с каждым мгновением. Надвигаясь. Затягивая в свою середину. Нет времени остановиться, отвернуть, и нет сил смотреть в этот красочный водоворот, грозящий через глазницы проникнуть в череп и