…чтобы очутиться в совершенно ином месте.
Здесь кошмарно жарко, пыльно и мертвенно-сухо. Ни дерева, ни травинки – лишь красновато-бурая, растрескавшаяся земля, по которой ветер гонит шары сухой травы вперемежку с колючим песком, да цепочка высоких гор далеко впереди, да линялое небо без единого облачка, украшенное неподвижным бело-слепым зрачком солнца. А еще Хальфдан осознает: по своей воле или против нее, но они покинули заповедные тропы бессмертных. И хотя место это, которое он видит впервые в жизни, более подобает огненному Муспельхейму, вокруг – Мидград, мир людей.
Чужой, недобрый, опасный мир.
Потом приходит запах – удушливой, липкой волной. Мигом пропитывая одежду и волосы. Оседая на коже, но особенно – на губах. Забивая ноздри сладко-душным, жареным, масляным, острым, пряным. Ни в одном из девяти миров Пустое Сердце не ощущал ничего подобного, но с каждым новым вздохом в нем крепнет уверенность: так пахнет неутолимый ГОЛОД.
А потом Эрик вздрагивает всем телом и говорит так:
Папа, мне страшно, папа! Словно когтистой лапой
рвет мое тело кто-то. Словно меня в болото
тянет лихая сила. Папа, мой папа милый,
слышу я шум и скрежет, вижу я, будто нежить
тянется нам навстречу – вряд ли еще я встречу
в жизни таких уродов, сущий кошмар природы:
трупно-белые лица, кровью их рот сочится,
волосы ею облиты, ноздри в крови, разбиты.
Верно, плетьми хлестали руки и ноги твари —
полосы там сплошные, а на ногах такие
тяжкие башмачищи, что у людей не сыщешь.
Желтый кафтан, рукавицы, словно грудка синицы,
тело жерди подобно. Скалится нежить злобно,
манит меня рукою, хочет забрать с собою.
Рядом еще две твари щерят в ухмылках хари.
Обе они пузаты, обе они горбаты,
только жутко не это, ведь голова надета
мышья у них на плечи, тело же – человечье!
Громко они топочут, жутко они хохочут,
дескать, поесть до отвала нам с тобой время настало,
дескать, они готовы снова, и снова, и снова
нам подносить съестного: сочного, ледяного,
мягкого, жаркого, сладкого, свежего и приятного,
лишь бы мы все сидели, пили, ели, толстели.
Папа, скорей отсюда, чтоб не случилось худа!
И хотя сам Хальфдан не видит впереди ничего, кроме раскаленного, чуть подрагивающего марева, в котором проступают неясные силуэты меж двух гигантских, перекрещенных внизу арок, он понимает: сын прав и медлить нельзя.
Он вскидывает вверх руку с зажатой в кулаке Скорой Мыслью, беззвучно выкрикивая слово призыва. Стая белоснежных волков возникает, как всегда, бесшумно. Шерсть их вздыблена, жуткие пасти оскалены, уши с алыми кончиками прижаты к голове, алые глаза неотрывно смотрят вперед. Хальфдан чувствует: его беспощадные гончие, жестокие убийцы, пьянеющие от запаха крови, которую щедро лили во всех девяти мирах, страшатся того, что надвигается на них. Страшатся, но все же ожидают приказа владыки, каким бы он ни был.
Хальфдан отдает приказ, и варги срываются с места, устремляясь навстречу неведомой угрозе. Пожиратель Простора беснуется под седоками, грызет удила, вставая на дыбы, лупит по воздуху тяжелыми копытами. Жутко, пронзительно ржет, призывая господина, пока еще не поздно, нагнать волков. Встать на острие их клина. Первыми, как и всегда, обрушиться на врага, сполна насладившись хмельной яростью боя и восторгом от осознания своей всесокрушающей мощи.
Не без труда совладав с единорогом, Пустое Сердце разворачивает его и что есть сил всаживает каблуки сапог в бока своего скакуна. Впервые за многие века жизни покидая поле боя не гордым победителем, но жалким предателем, продавшим своих бойцов за возможность спастись. Низко пригнувшись к шее единорога и крепко прижав к себе сжавшегося в комок сына, он шпорит Пожирателя Простора снова и снова, вырывая из оскаленной пасти протестующий, возмущенный визг. И ни разу не оглядывается, слыша, как постепенно глохнут за спиной жуткие звуки нечестивого пиршества. Зная, что никогда уже не поведет за собой эту стаю.
Когда впереди вспыхивает уже знакомое радужное колесо, Хальфдан с трудом сдерживает вздох облегчения.
* * *
Они неслись – сполохом в грозовом небе, волной в штормовом море, пламенем в лесном пожаре.
Им не нужны были слова – каждого переполняли тяжелые мысли, которыми не хотелось делиться. Им не нужны были остановки – оба желали достичь цели не в срок, а сколь можно скорее. Им не нужны были тропы – они просто скакали напрямик, не глядя по сторонам.
Вперед, только вперед – по глубокому, рыхлому снегу или всегда грозящим обвалами отрогам гор.
Курганы из самоцветов или холмы из красного золота, редчайшие сокровища, созданные искусниками-цвергами или украденные алчными змеями, прекраснейшие из дев или отвратительнейшие из чудовищ – что бы ни встретилось им на пути, ничто не стоило малейшего промедления неутомимого Пожирателя Простора. Тени внимания его седоков. Брошенного вскользь взгляда. И любой праздный зевака девяти миров, коли хватало у него ума не заступать дорогу стремительно проносящемуся мимо единорогу, мог безвозбранно глазеть на него и его всадников. Чтобы потом до скончания дней своих описывать эту встречу долгими зимними вечерами тем, кто готов был выслушать подобную небылицу. А выслушав, поверить. Не покачать головой, дивясь буйной фантазии. Не рассмеяться в лицо. Не счесть болтуна пьяным, безумным или лживым.
Впрочем, отцу и сыну были равно безразличны и рассказчик, и слушатели, и судьба любого из них. Они просто продолжали свой путь – вперед, только вперед.
И не скажет никто, где и когда это произошло снова.
– Отец! – выдыхает с облачком пара Эрик.
Снег в этом месте так глубок, что даже потомок Слейпнира не может скакать по нему, не сбавляя скорости. К тому же поверх этого снега – сверкающая корка ледяного наста. Нет-нет, а она все же ломается с сухим хрустом, превращаясь в бритвенно-острые, зазубренные лезвия. На играющих мышцами ногах Пожирателя Простора появляются уродливые черные потеки быстро замерзающей крови. Но Пустое Сердце не зря получил свое прозвище – он не обращает внимания ни на это, ни на крепчающий мороз и метель, жестко секущую путников ледяной плетью. А вот негромкий голос сына, раздавшийся впервые после их бегства из проклятого Мидгарда, он различает даже сквозь гул непогоды. Слышит и слегка натягивает поводья, заставляя тяжело дышащего единорога остановиться.
В этот раз Эрик не закрывает глаз с украшенными