Мы будем смеяться и есть малину
прямо в постели.
Пусть смешаются руки, соки,
про́стыни, мысли.
Ягодный Спас, свежевыжатое
господне малиновое воскресение.
Последнее,
самое взрослое утро в жизни.
Смотри в мои страшные зенки совиные
да целуй уста мои полусладкие.
Каждый поэт – богохульник
(а по́зеры лгут нам, что алкоголик).
Один мой товарищ курил растения
и горел в посадке.
Я ношу его крестик
и всё могу умножать на нолик.
Пропади оно пропадом,
бе́з вести пропади отчётности ради.
Отчёт у меня – перед богом одним,
но пока закрыта его контора.
Приходи, приходи
в стихов моих чёрный радиус.
Весь периметр мёртв,
на входе нет билетёра.
Пока война нас не стёрла, шершавая, не слизала
со слизистой эрогенной липко
да не сплюнула пыточными клыками
в кафель подвала —
будет звучать на повторе,
как выжженная глаголом на языках
калинка-малинка,
наша песня молитвенная, какой ещё не бывало.
(2024)
САЛЮТ В НЕБЕ НАД ГОРЛОВКОЙ
Обещали друг другу не умирать, пока не увидим
салюта в небе над Горловкой или над Рейкьявиком на
крайняк
(от последнего слова пахнет отцовским пивом,
которое вспенилось под грохочущий тремор стен
на глухих губах).
Мы чудовищно непунктуальны в своей любви.
И в войне с опозданием, будто в сорок четвёртом янки.
Но лучше ведь поздно, чем никогда – ведь да?
Залпом выпиты крокодильи слёзы очередных евреев.
Залпом выбиты стёкла седых очков соседних панелек.
Серпентарий интеллигенции,
пресмыкающийся перед бюргерами жеманно,
рукопожатные хороводы вокруг шамана – одна херня.
Дорожкой па́нковой да поэтской, русской – катился
велик.
Всё в перламутрах от поцелуев или истерик,
в витражном мае.
Ты ещё спрашиваешь, почему меня не берут на телик.
Даже не знаю.
Обещали друг другу не умирать, пока не увидим
салюта в небе над Горловкой или на крайняк —
хоть в собственном сердце среди безвременного июля.
Из целого мира – вылепили слова лишь.
Как в детстве учили: слово не воробей, но пуля.
Вылетит – и поймаешь.
(2025)
ПРОЩАЛЬНОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ
Приходи посмотреть в сиреневые глаза панелек.
Россия не терпит неженок и истерик.
Сметанные берега мои, ви́шенковая крепость.
Тян в лесопарке ищет себе трёхмерность.
Утро как зелень, осень как перламутр.
Куны вбивают в землю колхоз и хутор.
Видишь ли, в пекло проще, чем в грязь лицом.
Жизнь – аниме для взрослых с плохим концом.
Приходи, приходи пешком в мои злые гости.
Мы святые, ведь наш балкон – это рыбьи кости.
Мы стоим там и тут – как мусор, как запятая,
на великом посту друг друга не соблюдая.
Возвращаясь домой, счищая с себя веселье —
и от нас остаётся прощанье и воскресенье,
и невнятные вирши с привкусом наготы.
Просто я ненавижу антихриста, как и ты.
(2025)
ВЕЛИКИЙ ПОСТ
Захотелось поцеловать кого-то с именем Нина,
доказав, что на самом деле она ранима.
Вселенная мнима, аElden Ring проходима
(только кто потом тебе купит новые джойстики?)
Знаешь, скоро великий пост – я вхожу без здрасьте,
задать вопросы о чувстве собственной копипасты.
Скулим собаками, богом брошены в бизнес-классе.
Смотри, как ласково, крошка, нам зашивают пасти.
А до серьёзных клыков – чуть-чуть ещё подрасти.
До великих постов – босиком шагнуть через
блокпосты,
где педофилы мобилизаций всё пузо слизывают
с Европы,
но мы друг к другу всё ещё тянемся через визы
и углероды.
Через моральный кумар, кто левый, а кто здесь правый,
через белые по́льта, ватные кимоно для фото,
через развалины, гравий, кошмары всех демографий —
так захотелось поцеловать кого-то.
(2025)
CAMEL
Моя жизнь красива, как юная мусульманка,
на которую даже смотреть – харам.
Я ходил по разным дорогам,
и грязно-розовой колеёй сердечного танка
все они ведут в храм.
Кто знает – тот знает,
Россия – страна возможностей.
Possibilities, детский садик имени Босха.
А моё поколение – сплошь страшилище и позорище,
застрявшая посреди между глазом и миром слёзка.
Настоящая жизнь для дитятки-переростка – плохая новость,
как для поэта, которого запалили с чужой женой.
Но я всё же люблю всю её малиновость и вишнёвость,
как поцелуй перед смертью стильный и затяжной.
(2025)
PLEIN
Обменять неподъёмное «здравствуй» на крафты
Германий,
понарошку вдыхать ноябрь седой Европы.
Вы стояли вдвоём,
ты – на пляйне, а Франкфурт – на Майне,
пока в чёрных морях взрывались нефтепроводы.
Пока вдоль терминалов, лязгая и долбая,
всё шатались жандармы, лающие к обеду,
твоя родина мая (кровь её – голубая),
всё ждала тебя, всё ждала тебя, как победу.
Только пьяные звёзды глупые понимали,
как сужается рифма в грустное «помнишь, в детстве…»
Вы стояли вдвоём, ты – на пляйне, а Франкфурт —
на Майне,
и прощали весь мир по-русски и по-немецки.
(2025)
Лизе Фиртич
ЭНХЕДУАНА [1]
Вчера из-за стен опять соседи шумели.
Вечером пили, утром пришла беда.
Сестра, что поделать, знаешь, эти шумеры —
вечно из ниоткуда и в никуда.
Наш новый язык меж карканьем и мурмуром
мерцает на льдинке, той, что горит внутри.
Всех скоро обнимет мартом и Петербургом,
как радий к груди святой Марии Кюри.
Завертится век: у бога мягкая лапа.
Попросишься вон – и выйдешь на точка com,
ведь первым поэтом в истории была баба,
а вовсе не тот, сравнивший её с цветком.
Так было давно так было, клянусь, недавно.
Мы – пыль под ногами, лужами, ну и пусть.
Люби меня, но не целуй меня, Энхедуана.
Если ты меня поцелуешь, то я проснусь.
(2025)
ВЕТЕР ПЕРЕМЕН
Вот ветер поменяется – и всё.
Осядет слово пылью на иконах.
У смерти имена хохляцких сёл.
Глаза корпоративных терриконов.
Примерь рассвет без зетов и врага.
И нам ура, и каждый – победитель.
У смерти – элементов дофига.
Вольфрам, уран, а также бор и литий.
И занавес слегка задержит мрак.
Похлопай, зритель. Бог, уйди со сцены.
Слеза штурмовика не лечит рак.
А то б закрылись онкодиспансеры.
Но ладно, впрочем. Обними меня.
Всё – ветер слов, всё стерпится в два клика.
Нам плакать – можно, если не брехня,
что мы – народ империи великой.
(2025)
РУССКИЙ БУНТ
На хатах гремели бесами (ну, и чё вы
пристали в натуре, кто не вершил проступки).
Из сказок Емеля, из песенок Пугачёва.
Жевали культурный код и точили зубки.
Россия не даст уснуть на ходу и вписке.