Рядили себя в тулупы, как фигуристки.
Несли на кармане ножик на перестрелку.
Где бита бейсбольна, хруст в черепах под минус.
Под маршевый бас – присяга, расписка, хунта.
Как биба и боба – русский и справедливость.
Бесстрашная сказка. Пощада и смысл бунта.
Где тайная тёмная вечеря. Стопка, стелька.
Где ставили всё до последнего. Стенка, шконка.
Хлебали Историю гречнево Стёпка, Женька.
Глотала История месиво – Женька, Стёпка.
(2025)
ПИСЬМО ЗА ДВА ОКЕАНА
Прикидывай, между нами два океана,
непогода и несколько пунктов из списка Forbes.
Не спрашивай, на хрена нам эта Нирвана —
я такой же, как ты, нелепый безродный пёс.
Не спрашивай, на хрена нам эта свобода —
удел для убогих, нищий шутовый рай.
Семья без урода, дома и огорода,
или семья без подвига – выбирай.
Вся кожная явь, что причудливым светом тащит,
кого-то – на самый свят, а кого – святей.
Ты такой же, как я – чуть-чуть повзрослевший
мальчик,
мечтавший хоть раз потратить всё на блядей.
В результате весь труд – это шумные многоточия,
пистолетная география, мрак и бред.
Не печалься, мой друг, что пишу тебе поздно ночью.
Это просто у вас закат, а у нас – рассвет.
(2025)
ОБМЕН
Он говорит:
Азовское море – не море, а кот наплакал.
Он не знает, что все моря наплакали кошки.
Кстати, о кошкахон говорит,
что эти пушистые черти непостоянны,
они часто меняют хозяев и имена,
и даже название —
будто недра (принадлежа всегда кому-то другому).
Я говорю: что поделать, кошки привязываются к дому.
А те, что бездомные, только смотрят пристально
в небо,
вылавливая в алмазах созвездие рыб
или пялясь на птиц, что над ними бритвенно
пролетают.
Кстати, о птицах.
Он говорит, что их не хватает.
А я говорю: дружище мой, я тебя отвезу в Карелию,
покажу тебе Рускеалу и Воттоваару,
покажу тебе озеро, хлопающее глазами,
белые ночи, тонущие в бальзаме
бледным запястием волоокой девы.
Я говорю:
больше мёртвые не позвонят и не спросят:где вы?
А если и спросят, тогда я буду как рыба,
как бледная птица, как драная кошка нем.
А он говорит: вчера снова ездил в наряд,
отвёз в холодильник двадцать два тела —
всё, что осталось от этих пидоров.
На обмен.
(2025)
БИЧ ЗВЁЗД
Так вязок мазут усталости,
что не слышен даже будильник колоколов.
Я – беззубая рыба. Мама, мне ко второй.
На великом посту уснул молодой солдатик.
Не буди его
посттравматическим эхом солнца.
Не тревожь его геометрией шумных карт.
Мы – беззубые рыбы, чувствующие существа.
Млечные дёсны стираем о сено-солому,
чтобы однажды перемахнуть через Сен-Готард.
И стоять, ошалев, на вершине и на могиле,
и шептать глухому надгробию
в тишине:
Спасибо, учитель.
Спасибо за всё учитель.
Теперь я могу сокрушить звёзды.
(2025)
ЛУЦИЛИЙ
Мальчик путёвый. Без цели и права, зато с идеей.
Я приветствую тебя правой, поскольку только так
и умею.
Выросший у меня на глазах
(как всегда, семь нянек не доглядели) —
прокуратор Сицилии, ну, хотя бы не Иудеи.
Я приветствую тебя так,
будто в старом сенате не запрещали счастье.
Так, будто знаю, когда тебя будут рвать на части.
Так, будто римские пригороды не рабы построили.
Будто мир – это цитрус, а мы стоим под деревом стои.
Любопыточными детьми, то ли утром пташками
на пороге.
Мы отлично пронюхали то, куда ведут все дороги.
Нет конца и края империи, нет гете́р, что с ней
наравне.
Я приветствую тебя —
в премиуме на термах или в дерьме.
Всем своим легионом
сбыточных мечт, живых начинаний, мёртвых долгов.
Если этот дебил Нерон мне прикажет сдохнуть сегодня,
то я готов.
Ну, а ты – будь здоров
и не верь лихим новостям из любого века.
Луцилий бессмертен, поскольку это сказал Сенека.
Это не человека заперли в клетке со зверем,
мой добрый мальчик.
Это зверя заперли с человеком.
(2025)
Нику Веденяпину
ДОЧЕРИ
Слетается стая небесных котят
на разлитое господом молоко.
Меня от тебя отделяет – так,
одно невозможное далеко.
В дымящихся картах, повестках дня,
нюансах внешнего долга,
от меня до тебя доехать – фигня,
одно роковое долго.
Печать в документах и тень родства
повторно приложится, подорожно.
Печаль трёхмерного существа,
которому бога понять не можно.
Но если он есть (сотворись, кумир),
то пусть бы он рассказал мне,
за что тебе это – на дивный мир
смотреть моими глазами.
(2025)
Маргарите
РОНИН
Больная карма и жвачка ягодная из детства.
Большая фарма в кошмарах дядюшки Парацельса.
Завидишь раненого – потщательнее прицелься.
Держись подальше от либералов и литпроцесса.
Держись поближе к тому, кто волю даёт задаром
в рутине, выжженной, будто поле под Соледаром.
Мозги, разжиженные тик-током и телеграмом.
Ложись, я вылижу твои соки на филигранном.
Твои родители были бог и звезда ночная.
Мои родители были голыми, зачиная.
Не подходи ко мне да не трогай меня, родная.
Во мне так дико рыдает Родина, как больная.
Я стал красивым, как ронин в очереди за фугу.
Осталось сил на один рывок и одно сэппуку.
Осталось сил на одну дорогу (идёт по кругу).
И омерзителен тот, кто молится с перепугу.
(2025)
ЯЗЫК МОЙ
В детстве я сам себе откусил язык,
ударившись подбородком о подоконник.
Он повис неестественно,
удержавшись на нити тоненькой,
переполнил рот.
Язык мой – кляп мой.
Впервые (восторг) плеваться кровью в ведро,
первобытными звуками, вдруг не справившись со
словами,
мычать и мяукать.
Хирург сказал, заживёт до свадьбы.
Но за́жило раньше – до первой драки, до первой лжи,
задолго до первого поцелуя.
Рубец после операции проложил
через весь язык свою колею,
похожую на клеймо отступника,
поменял рельеф.
Язык мой – имба,
безупречно модифицированная версия самого злого
органа.
Доводил до оргазма, разок-другой доводил до Киева,
доводил до слёз.
Запирал паучьей строкой в слюнявые клети,
собирал шершавую подать, русские сливки.
Язык мой – стыдный обмылок
немытой Родины.
Не расстраивать бабушку
в тройственном бабушкином трюмо.
Отца и сына, святого духа степной флоу.
Толсто́го космоса, крепостного и комсомольца.
Язык мой – заноза,
без спроса вырванная из солнца.
А ты ещё смеешь
вот так лежать своим подбородком
на подоконнике моего плеча.
А ты