я вижу, как плавится медь,
как кричат геноциды, как падают города.
Почему пирамиды будут стоять всегда?
4.
Геометрия вошла в чат.
Пирамида – есть многогранник, одна из граней которого – произвольный многоугольник, а прочие – треугольники, все с единой общей вершиной.
Вот почему,
простофиля ты, дурачина.
5.
Маа́т не была обычной богиней – Маа́т была словом.
Была чем-то средним меж четырьмя большими
словами,
как между четырьмя притоками Нила.
Порядок. Гармония. Истина. Справедливость.
Маа́т была всем из этого – и ничем.
Понять это можно только в полном отчаянии.
Стоять у подножия Розовой пирамиды.
Если захочешь пить – скажи, и я плюну
в твой розовый рот, в девятое чудо света.
Египет стоит на жажде и красоте.
6.
Нарисуй, нарисуй меня на пожелтевшей осенней стене.
Нарисуй меня голым, счастливым и молодым.
Доведи до безумия всех жалеющих обо мне.
Заспиртуй моё слово и облачи в дым.
На прилипшие джинсы не жалуйся, видишь – их нет.
Не уехать – нет автотранспорта, нет шоссе.
Полежи, полежи со мной эти жалкие тыщи лет
перед тем, как до нас докопаются они все.
7.
Длинными пальцами безупречными
доставай из меня всё временное,
заменяй на вечное, на бессмертное.
Длинными пальцами белыми, до свиданий скользкими,
прикасайся ко мне вместо всех, с кем спала
(со сколькими?),
прикасайся ко мне вместо всех, кого знала дольше
одной песчинки, детской считалки,
жизни звериной и человечьей (жалкой).
Мы – смесь из крови и счастья, мы невпопад похожи.
На свете нет никого, кроме нас —
да и нас нет тоже.
8.
Какого цвета была бы кожа наших детей,
если б они родились три тысячи лет назад?
Какого цвета были бы хищные их глаза,
вместо наших сверкающие в пустыне и темноте?
В стране Та-Кеме́т, стоящей на жажде и красоте,
не бывает бед, а сплошная любовь – и все её виды.
Фараон просыпается – и да будет благословен
каждый жест его, каждый вдох его,
хоть размыты лёгкие и войска разбиты.
Он никогда не был мёртвым.
Он идёт по дороге белого кирпича.
В мире нет ничего.
Только солнце и пирамиды.
(2024)
КРОВЬ
1.
Кровь за пределами тела – на лестнице, на рукаве,
на поле и на танцполе.
Порочная связь: живое на неживом.
Это не дочь моя и не крестница —
ты кого принесла в подоле?
А всё равно ж не выгоню вон.
Я ведь слабый на самом деле.
В здоровом теле – здоровый дух
отрицания, дух сомнения,
дух мятежный (а был прилежный),
дух плотоядный (а был растение) —
но потом что-то тяжкой капелькой,
чёрной струйкой попало в рот.
Всё у мамы да папы спрашивал:
а какая на вкус кровь?
Ноябрьским тяжким вечером
в городах посреди тайги.
Не надо меня беречь – себя береги.
Не надо меня вылизывать,
расшаркиваться в натюрмортах.
А просто иди, иди за мной,
перешагивая через мёртвых.
2.
Раз играл под твоим окном – будь добра влюбиться.
Я – гамельнский крысолов, ты – та ещё крыса.
Тебя приглашаю на танец эритроцитов.
Кружась, понесёмся, чужой кислород транжиря.
Любовь – это в сути тайный, кровосмесительный,
заговор, двое против да всего мира.
3.
Запекается кровь
на противне из слов противном.
Расстояние – мой культурный код, как дубовый идол,
как греческие кресты, монгольские степи, сталинские высотки,
потёмкины сёла, не приукрашенные ни малость.
Я твой на всю жизнь,
только если расскажешь, кто ты.
Но ещё никому из наших не удавалось.
Закрой мои лайки в бессильной будке крысиной.
Мы – горячие души в солёном грубом борще.
Без крови на флаге
Россия не будет красивой,
это значит, пусть лучше её не будет вообще.
4.
Ревели танки, не зная броду.
Раком тянки снимали вид.
Передай своему уроду:
красота у меня в крови.
Пели песни, смотрели порно
с грязной шлюхой, да всё не той.
Если мне перерезать горло,
я захлюпаю красотой.
Но сейчас тут хватает знаков,
развевающихся на флагах.
Даже кажется, что, заплакав,
можно вчалить на пару лет.
Так и пятится мятый запад,
оставляя немятный запах.
Я шагаю на мягких лапах,
наступая в кровавый след.
5.
И от Рима до мира —
вы всё нам ещё подпишете,
ещё накашляете на бумажки красный автограф.
Сотворили кумира, вылепили себе идолище.
Но не капище будет, а кладбище у вас дома.
Мы страшилище и погибилище, выдыхайте тише.
Или вообще не дышите – может, и будет чудо.
Нас тыщи, смотрите, какая тут красотища.
Мы выше неба и ниже, мы сплошь и всюду.
От мира до Рима —
израненные уставшие магистрали
сползались на площадь, пересекая красные линии,
к центру круга.
Мы победили.
Но что мы приобрели и что потеряли?
Ах, если б друг друга.
Только бы не друг друга.
6.
Поэт на Красной площади
рифмует «кровь-любовь».
Ему внимают мощные,
нахмурив монобровь.
Ему внимают нищие
с прокуренного дна.
Ему внимают бывшие,
все дуры как одна.
И рифма эта – лучшая,
и ты не скажешь «нет»:
менты поэта слушают
и лично президент.
Дотронутся до плечика
и строго пристыдят.
Что, кровь не любишь, неженка,
любовь не любишь, гад.
7.
Засыпай.
И пускай в эту ночь тебе снится доблесть супрематистов,
серебристые кошки, фарфоровые заводы.
Россия тысяча девятьсот четвёртого года.
Или век додвадцатый.
Лето, пикник, зонты, изящные шляпки.
Мальчик бежит по лужайке:маменька, маменька, я порезал палец!
Тише, мон шер, не следует всем показывать голубые раны.
Вышка и снег. Деревянные голубые рамы.
Засыпай, засыпай. Даже если вокруг разруха,
человек – для любви, и любви ничего нет кроме.
Кстати, если морскую раковину приложить к уху,
то услышишь не волны, а шёпот собственной крови.
Течёт по звонким артериям, залихватским венам.
Тысячной памятью дикой да нефтью буйственной.
На подвиг зовёт и на праздник – одновременно.
Но ты погоди пока, не уходи, побудь со мной.
(2024)
НОЯБРЬСКИЙ ЦИКЛ
1.
Ноябрь ищет меня, как лихой коллектор.
Но я не лихой, я крыса, и перехожу на бег.
Спокойно лишь в храме,
на чёрном балконе с видом на гетто
или в тебе.
Это возраст Христа,
только мне до беды ещё полбеды.
Для студий Останкино у меня недобор гойды.
Говорят, что не нюхал пороха —
и я мо́лча шмыгаю носом.
У меня много вопросов,