Дедушка начал с того, что недавно узнал: папа сблизился с Тревисом Уокером, уроженцем Милтона, который уехал оттуда еще ребенком. Папа не стал скрывать, что знает Тревиса и что познакомился с ним, потому что продают они одну и ту же марку чистящих средств, а зоны продаж у них граничат.
Дедушка также узнал, что Тревис, похоже, не ограничивался продажами бытовой химии и рискнул ввязаться в наркоторговлю. Папа ответил, что ни о чем таком не подозревал. Дедушка обрадовался, но четко заявил папе, что ему нельзя общаться с Тревисом на людях – обедать, ходить в бар и прочее.
Мама сказала, что хоть папа и негодовал из-за вмешательства дедушки, но понимал, кто тут главный. Властелином здешнего мирка был дедушка, и никому – включая папу – не стоило вставать у него на пути.
– И папа перестал дружить с Тревисом? – спросила я.
– Точно не знаю. – Милл не вынимала сигарету изо рта. – Конечно, не прямо так сразу. Девочка, этот человек приходил к нам домой.
Мне сильно захотелось все вспомнить, но ничего не выходило.
– Понятно.
– Я вспомнила, что он заезжал. Ты была во дворе перед домом. Он взял тебя на руки и донес до двери. Постучал по москитной сетке, сказал, что нашел на лужайке прелестную малышку и не Эдди Риверса ли это случайно дочка.
– Вот говнюк, – процедила я сквозь сжатые зубы.
– Мягко сказано, – ответила Милл. – Я схватила тебя и отнесла на задний двор, пока он базарил с твоим папой. Позже папа доложил, что сказал Тревису, что не стоит им быть корешами, но прозвучало не очень убедительно. Еще он намекнул Тревису, что полиция у него на хвосте и ему стоит поберечься.
– И как Тревис на это отреагировал?
– Без понятия. После этого папа захлопнул рот и сказал, что больше мы это обсуждать не будем. Пока то фото от Мэйджорс в меня хорошенько не впиталось, я вообще ничего не помнила. Эти разговоры были очень короткими. Казалось, все давно разрешилось. Прошло уже больше двадцати лет, но теперь я хоть что-то вспомнила.
– Папа отказался это обсуждать или ты сама его остановила?
– Он потребовал больше не обсуждать Тревиса, а он вообще редко что-либо требовал. Ну и поехали дальше, понимаешь, готовка там, бытовуха. Я вообще не считала это чем-то серьезным, а похоже, что надо было.
– В том смысле, что он однажды меня похитит?
– И это, и то, что он мог быть связан с папиным исчезновением.
– Бог мой, мама, он что, похитил меня, чтобы напомнить нам о папе?
– Без понятия. Совершенно. Мы просто гадаем на кофейной гуще, но, конечно, все может быть.
– Теперь это уже не новость. Всем пофигу, никто не следит.
– Есть немного. Пытаюсь раскрутить здешнюю продажную журналистку перезапустить тему.
– Может, не стоит тебе называть ее продажной.
– Ну я же не в лицо.
Я вздохнула.
– В любом случае новости очень важные. Тебе не кажется, что стоит сообщить детективу Мэйджорс?
– Ну уж нет. Ты ей будешь говорить?
Я долго думала, прежде чем ответить.
– Пока нет.
– Хорошо. Дай мне знать, если передумаешь. Если полиция узнает, мне придется по-другому делать то, что делаю.
Хотелось и узнать побольше, и сбежать подальше. Ответила коротко:
– Заметано.
– Так, если не считать бородатых событий – как ты себя чувствуешь?
Я прислушалась к себе.
– Прямо сейчас – без гарантий – все нормально. Побаливает, но не сильно. Есть даже чувство определенной свободы. Ты очень помогла. Спасибо.
– Конечно, истина, факты – это все мощное оружие. Дело еще не сделано до конца, но мы продвинулись.
Она была права, да и я не совсем солгала. Я ощущала в себе чуть больше силы, но и чуть больше злости; если они появляются вот так, парой – смесь выходит довольно ядовитая.
Еще раз поблагодарила Милл и сказала, что люблю ее. На этот раз она меня любила больше, чем первых светлячков летней миссурийской ночью – звучало поэтичнее, чем ее обычные метафоры.
Мы повесили трубки, и я долго еще сидела на одном месте. Нужно ли мне звонить Мэйджорс? Милл я сказала, что звонить не буду. Значит, не буду. Пока не буду. Может, ближе к вечеру.
Глава двадцать восьмая
Я накинулась на работу. Не хотелось думать о папиной дружбе с Тревисом Уокером – или знакомстве, или что там было еще. Зато сама идея вызвала настоящий взрыв фантазии: писать получалось по-настоящему хорошо. Мрачный настрой, леденящие душу фразы. Я выскребла все до донышка и швырнула на страницу, наслаждаясь каждым мгновением. Пройдет несколько недель, и станет понятно, удержатся ли вместе написанные слова.
Милл посоветовала использовать в книжках все, что со мной стряслось. Почти ничего из случившегося в фургоне я не помнила, но, разумеется, она не это имела в виду. Когда пишешь о том, что действительно случилось, дело не в деталях: нужно описывать события так, чтобы воссоздать свои эмоции и чтобы читатели тоже их пережили.
Сегодня я погрузилась в книгу по самую макушку. Потерялась в страшном мире на страницах. Психолог бы наверняка спросила, не пытаюсь ли я от чего-то сбежать или, наоборот, бросить вызов. Ответа я пока не знала, но пыталась его найти.
Я сделала передышку только через три часа; стала чувствовать себя гораздо лучше. Потянулась, распахнула дверь. Снова шел снег. Размышляя, как дела у Рэнди, я посмотрела в сторону его дома, хотя было видно только лес и заснеженную дорогу. Скрестила руки на груди и вздрогнула. Развернулась и подошла к окну. Орин был в библиотеке. Подходило время обеда, и он наверняка собирался зайти – но ждать я не хотела.
Я собрала написанное, заперла сарай и доехала до библиотеки – совсем недалеко.
Там, как и всегда, было битком набито.
Располагалась библиотека в довольно скромном здании, но книги там можно было найти на любой вкус. Заведовал ей Орин, но местные помогали – здесь все помогали друг другу.
Но только не я. Я вызвалась только работать в «Петиции» и совсем немного помогала в «Бенедикт-хаусе». Видимо, считала, что моя жизнь в Бенедикте – это временное. Но при этом и не уехала до пятнадцатого августа; для отъезда туристов эта дата считалась крайней – потом можно не успеть, и вас застигнет зима.
Уехать можно было