– Ага, ты тогда думала, что хорошо бы убить ее.
– Мы ее выгнали. Не в тот день, позднее. Она была зануда. Каждый раз, когда наступала ее очередь, она объявляла Мир «Уолмарта». Мы ей втолковывали, что это не клубный мир, «Уолмарт» уже существует и туда можно, на хрен, пойти.
Уилла догадалась, что, скорее всего, это была цитата.
– Идея заключалась в том, что в ее «Уолмарте» можно купить все, что пожелаешь, без денег.
– Ты сказала – Делауз? – уточнила Уилла. – Разве такое имя существует?
– На самом деле ее звали Ди Луиз. Это вредина Зик придумал Делауз [187].
– Я был врединой? Это ты выдрала у нее большой клок волос.
– Ладно. Но она была фунтов на сто тяжелее меня, и это она начала. Девица была засранкой. Мир «Уолмарта». Я вас умоляю.
Дасти бросил витаминную погремушку на пол для большего эффекта.
– Почему я не помню эту девочку? – удивилась Уилла. – Где я находилась?
– Она была из Эс-Эс-клуба, ну, того, куда мы ходили после уроков. И должна заметить, мам, это было нечестно, потому что нам приходилось проводить в школе лишних два часа.
– Как и всем детям, чьи родители работали с девяти до пяти. Бедненькие вы.
Дочь наклонилась, подняла погремушку и снова отдала ее Дасти.
– Мы даже не знали, как расшифровывается это Эс-Эс. Ты, мам, его называла клуб «Сплошная срань».
– Прошу прощения. Но вы приносили оттуда много, скажем так, «поделок». И не разрешали мне ничего выбрасывать.
– Делауз не состояла в Эс-Эс-клубе, – напомнил Зик. – Это был первый год, когда мы стали «дневными сиротами» [188]. Ты училась в третьем, я – в шестом. Они всегда приходили к нам, хотя их мама не работала: она просто хотела от них отделаться.
Тиг наморщила лоб, пытаясь вспомнить.
– Ты уверен?
– Да! Они жили чуть дальше по нашей улице. Ее маленького брата прозвали Мышеловкой.
– Господи, конечно! Мышеловка!
У Уиллы возникло такое же ощущение, какое бывало, когда она прислушивалась к беглой испанской или французской речи.
– Почему они без присмотра находились в нашем доме, если их мать не работала?
– Иногда мы к ним ходили. Но у нас было веселее. Точно.
– Делауз было лет четырнадцать, – объяснил Зик. – Формально считалось, что она за нами присматривает, но после того, как мы прогнали ее из нашего клуба, она разозлилась и больше не являлась. Но Мышеловке мы разрешили остаться.
– Мам, он был такой чудной. Прятался в шкафах. Например, влезал в кухонный шкаф, сдвигал там кастрюли и помещался целиком. А потом часа два или три не желал вылезать.
– Серьезно, – подтвердил Зик. – Думаю, он тренировался. Я так понял, что эти Кэмероны были выживальщиками [189].
– Почему я не знала, что вы играете с детьми выживальщиков? У них имелось огнестрельное оружие?
По взглядам, которыми обменялись брат с сестрой, можно было догадаться, что огнестрельное оружие – еще не самое интересное из того, что у них было.
– Удивительно, что вы выжили. – Уилла взяла у Зика книжку и, пролистав ее, заметила, что в ней часто повторялся какой-то «Шахматный мир». – А это что такое? – спросила она.
– Это был мир Зика. Почти такой же скучный, как у королевы «Уолмарта».
– Значит, в твоем мире люди были шахматными фигурами? – Уилла вспомнила серьезный шахматный период в жизни сына: он являлся президентом школьного шахматного клуба и ездил на соревнования в масштабах штата. Целые фазы жизни ее детей, увлечения, овладевавшие ими, казалось, до мозга костей, исчезали одни за другими. А характеры не менялись.
– Вроде того, – уклончиво ответил Зик. – Но сложнее.
– В его дни приходилось играть в шахматы, – пояснила Тиг, – и тот, кто выигрывал, становился Королем-властителем.
– Резонно. Меритократия.
– Не-е-ет, – возразила Тиг, – потому что Зик всегда выигрывал. Мы сыграли, наверное, пять тысяч партий, и он выиграл все. Видишь ли, как я в конце концов догадалась, Зик учил меня играть, а я думала, будто он утаивает от меня какие-то правила. Просто когда ему нужно было победить, он выдавал какой-нибудь исключительный новый ход.
– Абсолютно ложный.
– Ладно, это я сохраню, – сказала Уилла, присовокупляя «Клуб миров» к своему архиву.
Покончив с «Коробками вечности», они перешли к груде вещей, большей частью бесполезных, с которыми пока не решили, как поступить: опунции, сделанной Тиг из картона и зубочисток для научной выставки в качестве иллюстрации «приспособляемости растений к засушливой среде обитания» (ей удалось пережить четыре переезда); плакатам из комнаты в общежитии, их никто никогда не вынимал из картонных тубусов. Уилла горделивым взмахом выбросила целую их охапку. Потом один вытащила обратно, поскольку он показался подозрительно тяжелым. Она сняла с него крышку и вынула навахский коврик.
– Ух ты! – воскликнули дети в унисон, когда она развернула его на столе.
– Да, – кивнула она. – Я не вспоминала о нем с вашего рождения. Выбрось я его сейчас, никогда бы и не вспомнила.
– Ты полдня потратила на то, чтобы сохранить всякую ерунду, – заметил Зик, – и чуть не выкинула пару тысяч долларов.
– А то и больше. Знаете, сколько сейчас такое стоит?
– Откуда он у тебя?
– В те времена он не представлял никакой ценности. Мы привезли его из нашего с папой путешествия через резервацию навахо, когда еще в студенческие годы ехали из Колорадо в Феникс, навестить папиных родных. Похоже, навахское ковроткачество тогда еще никому не было известно, или мы просто случайно оказались в нужном месте. Мы и сотни долларов за него не заплатили.
Тиг провела пальцами по цветным узорам, сочным темно-красным и облачно-серым, читая послание мастера, недоступное Уилле, и произнесла:
– Это действительно очень, очень красиво.
– По-моему, мы собирались подарить его кому-то на Рождество, а потом решили повесить у себя. Наверное, подумали, что он слишком красивый для повседневного использования.
– Вы могли его продать, – сказал Зик. – Или подобное предположение делает меня врагом?
Уилла перевела взгляд с дочери на сына.
– Он так давно находится в семье. Кто-нибудь из вас хочет его взять?
Оба покачали головой.
– Я согласна, он слишком красив для повседневного использования, – ответила Тиг. – На пол его не положишь. А чтобы повесить на стену, у меня места нет. Мам, возьми его себе. Для вашей новой квартиры.
– Там у нас места даже меньше, чем у тебя. А ходить по нему я не решусь.
Зик промолчал. Уилла невольно подумала о дизайнерском вкусе Хелин и о том, что сын вот-вот войдет в жизнь другой женщины. О ней Уилла ничего не знала, кроме того, что женщины, интересующиеся народным творчеством, не были во вкусе ее сына.
– Головоломка, – произнесла она. – Музейная