Тиг рассмеялась.
– Отдай ее своему приятелю Крису для музея. Он возьмет всё.
– Ха-ха. – Уилла привыкла защищать Кристофера, чье обаяние не действовало на ее семью. Но он мог знать коллекционера, который заплатит приличные деньги.
Уилла добралась до последней маминой коробки из-под обуви, казавшейся явно предназначенной на выброс: рецепты, переписанные маминой рукой. Она стала перелистывать их, вспоминая маму на заполненной паром кухне, с прилипшими к вискам волосами, консервирующую и маринующую что-нибудь разными способами, которым Уилла не желала учиться. Может, Тиг захочет взять что-то из этих рецептов?
– Закуска из цукини, – прочитала она вслух. – Деликатес из бамии. – Она замолчала, закрыла рот ладонью и расплакалась.
– Мама! Что случилось?
Тиг осторожно взяла у нее листок и прочитала:
– «Я просто подставлял себя солнцу, впитывая его тепло, так же как тыквы, и больше мне ничего не хотелось. Я был совершенно счастлив. Наверное, такое чувство мы испытываем, когда, умирая, сливаемся с чем-то бесконечным, будь то солнце или воздух, добро или мудрость. Во всяком случае, раствориться в чем-то огромном и вечном – это и есть счастье. И приходит оно незаметно, как сон» [190].
Зик и Тиг уставились на Уиллу. Они были так похожи друг на друга в этот момент.
– Это из «Моей Антонии» Уиллы Кэсер. Любимой маминой книги.
– Все в порядке. – Тиг вернула ей листок. – Сохрани это.
– Нет, не все в порядке. Она хотела, чтобы я прочитала этот отрывок на ее похоронах. А я не прочитала.
– У нее были достойные похороны, мам, – сказал Зик. – Ты просто забыла.
– Да. Она дала это мне лет за десять до смерти. А я не хотела думать о ее похоронах. Поэтому запихнула листок в коробку и совсем о нем забыла. Это одно из немногого, что мама когда-либо просила меня сделать для нее, а я не сделала. – Горестное чувство, которое Уилла испытывала, таилось где-то так глубоко внутри, что она даже не могла подобрать ему определение. Уилла горевала не только о маминой кончине или о том, что похороны не были такими, каких хотела мама, но и о том, что не исполнила ее волю.
– Мам, тебе столько пришлось тогда держать в голове.
– Нет. – Уилла вытерла слезы. – Эта бумажка лежала тут, в коробке, с кучей других, совершенно не имеющих к ней отношения. У меня слишком много вещей, проклятого хлама.
Они продолжали работать молча, освобождая стол раз и навсегда.
– Эй, осторожнее, парень! – вдруг воскликнул Зик сыну.
Дасти удалось снять крышечку с пластмассового пузырька, и теперь он напоминал мальчишку, запихнувшего в рот контрабанду.
– Хорошо, что это не флакон с оксиконтином, – заметил Зик. Тиг мгновенно взяла Дасти из его детского кресла, усадила себе на колени, умело засунула палец ему в рот и достала два мокрых черных камешка.
– Нет-нет, все хорошо, – тихо мурлыкала она. – Ш-ш-ш. Отдай это маме.
«Камнеглотатель» был недоволен, что пришлось отдавать свои трофеи. Уилла видела, как его личико исказилось, предвещая истерику, и в этот же момент заметила, что Зик неотрывно смотрит на сестру так, словно она дала ему пощечину. Он повернулся к Уилле с ошарашенным видом, недоумение в выражении его лица смешивалось то ли с опаской, то ли с гневом.
– Мам, он ведь едет с вами в Филадельфию?
Тиг сидела неподвижно, с Дасти на руках, ни на кого не глядя.
– Нет, Зик. Дасти остается здесь. С Тиг.
Он долго молчал. Потом встал и вышел из комнаты, а минуту спустя – из дома. Было слышно, как на подъездной дорожке завелась и отъехала его машина, и это тоже могло испугать Уиллу, если бы она не подготовилась заранее.
Казалось, миновала вечность, прежде чем Тиг произнесла:
– С Зиком тяжелее всего то, что он всегда должен быть победителем.
– Ты права. И всегда быть уверенным в том, что поступает правильно. В данном случае – ради Дасти. Я позвоню ему позднее. Доверься мне, я все улажу. Я сумею провести его через это.
Дочь покачала головой.
– Ему придется что-нибудь придумать, чтобы принять и это как свою победу.
– Уверена, он сможет. Потому что это и будет победой.
Уилла вгляделась в широко открытые глаза дочери, которая никогда ничего не ждала и по большому счету ничего не получила. Похоже, ничего из того, что она ей когда-либо старалась дать, ей не пригодилось.
– Порой правильным бывает не поступок, а человек, – промолвила Уилла.
– И это я?
– И это ты.
Уилла тяжело спустилась с тротуара, чувствуя себя как туристка того комичного типа, которая тащит за собой два чемодана – один огромный, другой еще больше, – с прикрученным сверху тросами дополнительным багажом. Вот они, обломки семьи, либо слишком ценные, либо бесполезные, чтобы продать их на «Ибэй». Она свернула с Лэндис-авеню на юг, на Седьмую улицу, с облегчением отойдя подальше от дорожного движения. Оно было в этот час редким, однако изобиловало машинами с пустыми пассажирскими сиденьями. С тех пор как Тиг открыла ей феномен «Парней в желтом», эта лига несознательных водителей стала бросаться ей в глаза.
Уилла предупредила Кристофера о предстоящем пожертвовании, но о навахском ковре пока умолчала из стратегических соображений. Хотела выгрузить перед ним набор странного барахла, не подслащая пилюлю заранее.
Уже через минуту после того, как переступила порог, она развернула ковер.
– Два «Серых холма»! [191] – Он ощупывал текстуру ковра с одобрением. – Уилла, он стоит кучу денег. Вы должны оставить его.
– У нас в Фили крохотная квартира. Поверьте, я думала об этом. Но там нет места, чтобы повесить ковер, а для пола он слишком хорош.
– Да. Мы вывесим его на стене вот здесь, в главном зале. Как вам удалось раздобыть такое чудо?
– Случайно. Тогда мы были бедняками и купили его за песню [192].
– Сейчас он стоит дорого.
– Но ковер из навахской резервации не совсем здесь уместен, не так ли?
Уилла испытывала неловкость. Этот музей изобиловал реликвиями со всех западных территорий, взять хотя бы бархатное кресло, сделанное из техасских коровьих рогов. Мало ли что могло показаться тут неуместным. Старинные серебряные сервизы; коллекция камей, выложенная на длинной бархатной подложке; загадочные фотографии и личные бумаги, висевшие на стенах наверху вместе с портретом Чарлза Дарвина, – материальные свидетельства жизни людей, для кого здешние края были домом. Крис Хок, в сюртуке, с аккуратно подстриженной бородой, был президентом этого клуба, который навсегда останется Миром Вайнленда.
Он взгромоздил ее дары на стол под портретом основоположника и начал разбирать. Уилла старалась не выглядеть заискивающе, пока он осторожно доставал и аккуратно складывал