– Тут есть кое-какие генеалогические документы, – заметила она. – Летопись аппалачской диаспоры времен после Второй мировой войны. Моя семья была ее частью. – К сожалению, эти документы составляли лишь начинку «сандвича», проложенную между детскими рисунками, полным собранием сочинений Уиллы Нокс и словами из романа, позволившими ее матери умереть с миром в душе, словами, затерявшимися в коробке с кулинарными рецептами на долгий антракт между действиями. Пожизненное служение Уиллы долгу поддержания порядка теперь казалось идиотской игрой. Школьные грамоты и фотографии были сложены по годам и помечены ярлычками, ее собственные статьи собраны в папки вместе с исследовательскими материалами, и, наконец, все упаковано в два чемодана, словно перед эвакуацией с терпящего кораблекрушение морского лайнера.
– Когда-нибудь в будущем это может кому-нибудь пригодиться, – ободрил ее Крис. – Когда вы разразитесь биографией, вспыхнет интерес к вашим ранним работам.
Неужели Кристофер отпустил свою первую шутку? Он заправил седые волосы за уши и склонился над чемоданом, будто пират, осматривающий добычу.
– Прошу прощения за беспорядок, – сказала она, но в этом скопище обломков, далеко превосходящем ее собственное, смущение отпускало ее. – Я пыталась как-то все это систематизировать, но нас поджимают сроки, дом разбирают. А последнее время там вообще царит хаос.
– Все в порядке. Хаос поднимает меня по утрам с постели. Я все каталогизирую. Ваше имя будет указано на каждом предмете.
– «Памяти семьи»?
– Вы пока живы. Большинство из вас. Уверен, вы будете часто приезжать в Вайнленд.
– Может, даже через день. Мне надо присматривать за внуком. И здесь у меня исследовательской работы на миллион часов.
Ценный ковер был ее авансом Кристоферу за будущие услуги и его готовность уступить часть своей территории. Он уже случайно натолкнулся на удивительную информацию из Исторического общества Джексонвилла, Флорида, и сразу поделился ею с Уиллой. Она надеялась, что судьба не преподнесет ей никаких неприятных превратностей в отношении книги, работу над которой она уже рассекретила. Это была не совсем биография, скорее нечто вклинивавшееся в ее мысли в форме доверительных разговоров в залитой солнцем гостиной, в классной комнате, пропахшей мелом и аммиаком; на лесной опушке, где цапля бродит вдоль берега кроваво-красной речушки. Слова манили ее к неожиданным мостам, перекинутым через окраины того мира, который Уилла знала. Ей нужно было замереть, прислушаться и следовать за ними. Предстоявшая разлука с Дасти вызывала у нее такую мучительнyю тоску, какой она сама от себя не ожидала, но страстное желание обрести свободное время и уединение заслоняло ее, прибыль равнялась потерям. В крохотной квартирке за место для детской кроватки Уилла выменяла себе пространство для письменного стола. Переписка Гринвуда и Трит где-то существовала, она интуитивно чувствовала это и собиралась стать той, кто ее найдет. Чтобы взять под опеку чужие жизни, требовалась такая же ответственность, как при рождении собственного ребенка. Впустить чужой взгляд в поле своего зрения, проникнуться чужим будущим и чужими рисками означало создать что-то новое – даже если новое невозможно, потому что все состоят из одинакового набора молекул. Возможно или нет – чтобы это выяснить, Уилле необходимо было освободить место, избавившись от той дребедени, какую сейчас оценивал Крис.
– Если вам нужно продать этот ковер, чтобы собрать средства, не стесняйтесь. Пожертвование есть пожертвование. Не считайте себя обязанной расширять свою коллекцию в глубь западных территорий. Да! – Он выпрямился и сосредоточил на Уилле взгляд с намеком на блеск в глазах. – Хочу вам показать кое-что новое. – Он исчез в своем кабинете.
Уилла наблюдала за пылинками, плывшими в потоках лившегося из высоких окон света. Лэндис с портрета сверлил ее глазами – отчаянный взгляд, белоснежная борода. Он мог бы послужить моделью для персонажа «после» в каком-нибудь сериале о Дориане Грее. Говорили, будто его шевелюра и борода поседели в течение года после того, как он убил одного из своих публичных критиков и избежал наказания. Щекотливая безнаказанность.
Вернувшись, Крис вручил Уилле большой почтовый конверт, очень старый, адресованный Мэри Трит, но не на Сливовую улицу, а на Парк-авеню. Конверт без какого бы то ни было обратного адреса – только замысловатый почтовый штемпель города Прово, штат Юта. Уилла вытряхнула его содержимое на стол и заволновалась при виде хрупкого состояния выпавших из него листов. Карандашные рисунки. Осторожно, кончиками пальцев она раздвинула их веером: это оказалась серия ботанических иллюстраций, выполненных одной рукой и классифицированных: лилия Сего, Calochortus nuttallii; золотарник, Solidago elongatа; лебеда, Obione truncate. Уилла испытывала жгучую потребность обнаружить что-нибудь более личное, нежели латинские названия растений, но находила лишь скупые подписи. Вика молочная, Astragalus iodanthus, сопровождалась короткой припиской: «Похоже, прекрасно приживается в неблагоприятной окружающей среде». Самый интересный рисунок не был подписан, он изображал гигантскую секвойю, детально прорисованную от широкого узловатого основания ствола до сужающихся верхних ветвей. Уилла понимала, что ничего нельзя трогать, но не удержалась, перевернула портрет секвойи и прочитала загадочную надпись на обороте, напоминающую белый стих:
Лишившись укрытия, я живу при свете дня
И, как перелетная птица, отдыхаю на дереве.
– С кем она была знакома в Прово, штат Юта?
– Понятия не имею. – Она видела, что Крис доволен произведенным на нее впечатлением. Он снова принялся копаться в ее семейной истории. – Я пришлю вам расписку в получении вашего дарения, – пообещал он, – когда все просмотрю и смогу указать сумму в долларах. Коллекция Тавуларисов-Ноксов станет приятным пополнением нашего фонда.
– Хорошо, но на самом деле мне следовало извиниться за то, что я принесла это все в таком виде. – Следовало бы, но она не могла. При виде старого безумца, висевшего на стене в царстве пылинок, Уилла не испытывала желания оправдываться. – Таково уж сейчас «Положение страны» [193] в нашем доме. Мы живем на руинах.
Уилла отправилась домой, вложив один опустевший чемодан в другой. От угла Шестой и Сливовой она заметила Тиг в компании девочек-подростков. Скрестив под собой ноги, они полукругом сидели перед каретным сараем и смотрели на Дасти. Обнаженный, как цирковой борец старых времен, в одном объемистом подгузнике, Дасти добросовестно старался самостоятельно встать. Остановившись со своим багажом, Уилла наблюдала за ним с тротуара, как какая-нибудь бездомная: она не хотела вторгаться и мешать ему сосредоточиваться. В его усилиях участвовали все части тела: сначала он, упершись пальцами рук и ног в траву, вздыбил попу, потом оторвал руки от земли, поднял их и медленно выпрямился. Когда девочки зааплодировали, Дасти просиял, и потеря внимания стоила ему падения на пятую точку, смягченного пухлым подгузником.
Но малыш сразу возобновил попытку. Он будет делать это раз за разом,