– Понятно. Ну что ж, буду ждать тебя. И скучать буду.
– А как тебе моя новая прическа? Вот так – до плеч. Намучилась вчера тянуть их, а ты молчишь и не говоришь.
– Все вы мужчины одинаковые. Ты полдня парилась, выпрямляла волосы, челку ровняла по миллиметрам, а он сидит с каменным лицом и старается, чтобы ты не заметила, что он не заметил.
– Что-что не заметил! Что у меня прическа новая.
– Ладно, не пугайся. Просто я по тебе скучаю и потому злюсь.
– Не на что, а на кого. На тебя, дурачок.
– Не знаю, почему злюсь. Видимо, чтобы скучать поменьше.
– Нет, не помогает.
– А тут нет логики. И не должно быть.
– Ладно, пошли потихонечку. Уже посадку объявили.
– Я из-за тебя теперь вся в кофе. Прилечу домой грязнущая. И падать, как ты говоришь, буду в бизнес-классе тоже вся грязнущая. Хоть и с новой прической.
– А ты можешь меня тут при всех хотя бы в щечку поцеловать? Хотя бы разок.
– Ты поцелуешь, а я буду лететь, и на щеке у меня будешь ты!
– А теперь я тебя!
– Вот так надо. Понял? И не пугайся больше.
– Теперь ты будешь ехать, а на губах у тебя буду я.
– Ну, я пошла. Прилетай ко мне. Я же ждать буду.
39
Андрей Викторович смотрел.
Не то чтобы на Дашу, а вообще смотрел.
И старался запомнить.
Он смотрел на то, как она поправляет рукой непривычную прическу, уводя прядь за ухо, как она улыбается – не так, как все; смотрел, как люди вокруг выстраиваются в очередь. Он даже смотрел, как жирнобрюхие самолеты передвигаются за стеклом терминала, словно объевшиеся гагары.
И старался запомнить.
А потом он смотрел, как она уходит в кишку гейта, не спеша вынося то одну длинную ногу вперед, то другую. И смотрел, как она обернулась. И новая прическа прикрыла ей один глаз. А она улыбнулась не так, как все, и закинула прядь за ухо. Левой рукой. И снова изящно шагнула длинной ногой. А потом другой.
А он еще смотрел, как выгибается ее спина. А потом она еще раз обернулась. Еще раз улыбнулась. Еще раз поправила волосы. И исчезла.
А он честно старался запомнить, хоть и не очень, похоже, запоминалось. Но он старался.
Он так старался, что даже остался стоять. Озираясь. А потом вглядываясь в темную кишку гейта. А потом чуть вбок, за стекло, на полное брюхо объевшегося самолета.
Он стоял так долго, что очередь сначала поредела, а потом исчезла.
Работницы в аккуратной форме, проверявшие еще минуту назад документы у тех, кто влезал в самолет, наверное, думали, что мужчина растерялся. Одна из них даже заговорила с ним: не пора ли ему, мол, приступить к посадке.
Но он ничего не ответил.
И она, видимо, подумала, что ему на другой самолет. Просто знакомую встретил у гейта, проводил и растерялся. С расстройства, скорее всего.
А может быть, и не с расстройства, а просто давно знакомы и он не ожидал ее встретить у гейтов. А может быть, это его родственница. Младшая сестра, например. И тогда какой же хороший у нее брат. А если они не родственники, а она его бывшая. Или вообще секретная любовница. Почему секретная? Потому что он женат и у него очень много детей. Хотя вряд ли. Он слишком спокойный на вид, чтобы у него было много детей. И кстати, для любовника он тоже слишком спокойный на вид.
На этом посадка пассажиров закончилась, и работницы, выключив стойку и закрыв дверь гейта, удалились. Хотя некоторое время они еще продолжали обсуждать странного мужика на гейте.
А он не странный. Он Андрей Викторович.
Он просто взял себе билет на тот же самолет, чтобы проводить Дашу до самого гейта. А Даше сказал, что летит в командировку на другом рейсе в другой город.
Вот такое безумство. Хоть и разумное. Потому что Даша не стала даже думать о том, чтобы уговаривать его лететь вместе.
А уходящая стайка служительниц аэропортовой стойки в синих формах была не так хорошо информирована и признала его умничкой.
На самую уставшую в этой стайке служительницу, плетущуюся в арьергарде, неожиданно напала женщина с ребенком.
Все это происходило на глазах Андрея Викторовича. И он решил не уходить, чтобы досмотреть, чем дело закончится.
Женщина с ребенком опоздала к посадке, потому что ребенок слишком долго угощался мороженым в кафе. И теперь женщина предъявляла эти неопровержимые факты уставшей и совсем отставшей от своих служительнице.
В ответ, естественно, она услышала очень вежливое сожаление, что ничего теперь поделать нельзя, придется лететь другим рейсом.
Андрей Викторович заметил про себя, что женщины хамят чаще мужчин посторонним людям – таксистам, например, или официантам, курьерам и даже просто прохожим. Скорее всего, это оттого, думал Андрей Викторович, что женщины реже мужчин получали по морде. А может, и вообще никогда не получали.
В служительницу же аэропортовой стойки в это время полетел бронебойный аргумент про багаж. Мол, багаж ведь в этом самолете, как же лететь на другом? Но и тут, естественно, был получен вежливый ответ, что это ничего страшного. Багаж по прилете обязательно можно будет забрать. Сквозило даже как бы мнение, что багаж этот никому, кроме женщины с ребенком, и не нужен, даже авиакомпании, поэтому она может не волноваться за свой ценнейший багаж.
Последняя попытка нокаутировать служительницу в синей форме, как обычно, касалась денег. Ведь за билеты заплачено, как же так. Вежливый ответ был очень длинен и вежлив, но вкратце звучал как: а ничего страшного. И в конце еще было что-то про то, что правила читать надо и на самолеты не опаздывать.
Все остальное было уже жалкими актами отчаяния, и Андрей Викторович оставил победу за служительницей в синей форме. Причем за явным преимуществом.
В самом финале забрезжил было шанс какой-никакой ничьей. Как бы трудно ее ни было представить.
Ребенок, видимо, решив помочь непутевой, косноязычной и совсем выбившейся из сил матери, упал плашмя на пол. Сделал он это так четко и профессионально, что Андрею Викторовичу даже захотелось его обвести мелом, как обводят мелом трупы на месте преступления. И поза была похожа. Такие позы Андрей Викторович видел в фильмах, когда по сюжету надо было показать человека, выпавшего из окна, – на боку в позе эмбриона, одна рука придавлена. Только у этого ребенка не струилась кровь изо рта