Письма мисс Кассандры Остин племяннице мисс Найт после кончины ее сестры Джейн, 18 июля 1817 г
LXXVII
Винчестер, воскресенье
Дорогая моя Фанни!
Ты мне теперь дорога вдвойне, во имя той, кого мы утратили. Она любила тебя всей душой, и я никогда не забуду того, как во время ее болезни ты делом доказывала свою любовь, когда писала ей такие добрые и занимательные письма, хотя я прекрасно понимаю, что переживания подталкивали тебя совершенно к иному стилю. И вот тебе единственная награда, которую я могу тебе вручить с заверениями, что твои благие намерения не пропали втуне: ты дарила ей искреннюю радость.
Даже последнее твое письмо доставило ей удовольствие. Я лишь срезала печать и сразу протянула его ей; она вскрыла письмо и прочитала сама, потом дала прочитать мне, потом мы недолго, но весьма жизнерадостно обсуждали его содержание, хотя она тогда находилась в истоме, которая не позволяла ей проявлять интерес к вещам, которые интересовали ее раньше.
С вечера вторника, когда болезнь вернулась, наступила явственная перемена, она спала дольше и крепче, чем раньше; надо сказать, что в последние сорок восемь часов жизни она больше дремала, чем бодрствовала. Изменилась внешне, впала в беспамятство, но я не заметила, чтобы силы ее уходили, и, хотя я на тот момент уже утратила надежду на ее исцеление, я даже не подозревала, сколь близка утрата.
LXXVII
Винчестер, воскресенье
Дорогая моя Фанни!
Ты мне теперь дорога вдвойне, во имя той, кого мы утратили. Она любила тебя всей душой, и я никогда не забуду того, как во время ее болезни ты делом доказывала свою любовь, когда писала ей такие добрые и занимательные письма, хотя я прекрасно понимаю, что переживания подталкивали тебя совершенно к иному стилю. И вот тебе единственная награда, которую я могу тебе вручить с заверениями, что твои благие намерения не пропали втуне: ты дарила ей искреннюю радость.
Даже последнее твое письмо доставило ей удовольствие. Я лишь срезала печать и сразу протянула его ей; она вскрыла письмо и прочитала сама, потом дала прочитать мне, потом мы недолго, но весьма жизнерадостно обсуждали его содержание, хотя она тогда находилась в истоме, которая не позволяла ей проявлять интерес к вещам, которые интересовали ее раньше.
С вечера вторника, когда болезнь вернулась, наступила явственная перемена, она спала дольше и крепче, чем раньше; надо сказать, что в последние сорок восемь часов жизни она больше дремала, чем бодрствовала. Изменилась внешне, впала в беспамятство, но я не заметила, чтобы силы ее уходили, и, хотя я на тот момент уже утратила надежду на ее исцеление, я даже не подозревала, сколь близка утрата.
Я лишилась сокровища – ни у кого никогда не было такой сестры и такой подруги. Она была светочем моей жизни, позлащала все мои удовольствия и целила все мои горести; у меня не было от нее ни одной тайной мысли, и мне кажется, что я утратила часть своей души. Как же сильно я ее любила! Но не сильнее, чем она того заслуживала, однако я прекрасно сознаю, что моя к ней привязанность иногда заставляла меня предвзято и пренебрежительно относиться к другим; я признаю, причем не только в виде общего принципа, высшее право Руки, нанесшей этот удар.
Ты слишком хорошо меня знаешь и не станешь опасаться, что мои чувства отразятся на моем физическом состоянии; я чувствую невосполнимость утраты, но при этом не подавлена, да и здоровье мое почти не расстроено – ничего такого, что не пройдет в ближайшее время, когда я отдохну и сменю обстановку. Благодарю Господа за то, что смогла ходить за ней до последнего часа; у меня довольно причин себя упрекать, но я не позволяла себе злонамеренно пренебрегать ее комфортом.
Приближение смерти она почувствовала примерно за полчаса до того, как затихла и, похоже, лишилась чувств. И эти полчаса она, бедняжка, промучилась! Сказала, что не может описать, в чем именно состоят мучения, жаловалась на легкую, но неотступную боль. Когда я спросила, не нужно ли ей чего, она ответила, что ей нужно одно – отойти, и еще произнесла такие слова: «Господи, даруй мне терпение, молись за меня, о, молись за меня!» Голос ее ослаб, но она до самого конца говорила разборчиво.
Надеюсь, дорогая моя Фанни, я не разобью тебе сердце этими подробностями; я просто хочу тебя утешить по мере сил, одновременно пережив еще раз собственные чувства. Я никому больше не смогла бы написать ничего подобного; ты – единственная, кому я вообще пишу, если не считать твоей бабушки, – именно ей, а не дяде Чарльзу я отправила письмо в пятницу.
Сразу после обеда в четверг я отправилась в город по поручению, которое твоя дорогая тетя считала очень важным. Вернулась примерно без четверти шесть, нашла ее оправляющейся от припадка слабости и стеснения в груди; ей стало значительно лучше, она даже подробно описала мне свои ощущения, и, когда часы пробили шесть, она негромко со мной разговаривала.
Не могу сказать, насколько скоро начался следующий припадок, опять слабость, потом мучения, описать которые она не могла; послали за мистером Лифордом, он дал ей что-то для облегчения, и не позднее семи она впала в состояние тихого забытья. С этого момента до половины пятого, когда она перестала дышать, она почти не шевелилась, и у нас были все основания полагать, что волей благого Создателя мучения ее завершились. Почти до самого конца она с каждым вдохом слегка двигала головой. Я шесть часов просидела с ней рядом, держа на коленях подушку, чтобы поддерживать ей голову, которая почти свешивалась с кровати; изнеможение заставило меня на два с половиной часа уступить свое место миссис Дж.