Мне самой довелось закрыть ей глаза, для меня было величайшим утешением оказать ей эту последнюю услугу. Во взгляде ее не было ничего судорожного, что говорило бы о страданиях, напротив, если не считать постоянного движения головы, она производила впечатление дивной статуи, и даже сейчас, в гробу, на лице ее читается трогательное умиротворение, на которое отрадно смотреть.
Грустную весть получила ты нынче, дорогая моя Фанни, и я знаю, что душа у тебя болит, но знаю и то, что за утешением ты обратишься к первоосновам и что благой наш Господь никогда не бывает глух к таким молитвам, как твои.
Погребальный обряд состоится утром в четверг; останки нашей любимой упокоятся в соборе. Мне отрадно думать, что они будут лежать в храме, который она так любила; а ее бесценная душа – на это я не перестану надеяться – найдет себе куда более величественный приют. И да настанет день, когда мы с ней там воссоединимся!
Присутствовать будут твой дорогой папа, дядя Генри, Фрэнк и Эдв. Остин – вместо своего отца. Надеюсь, что эта богоугодная церемония не ввергнет их в долгие терзания. Она должна завершиться до десяти утра, ибо в это время в соборе начинается служба, так что домой мы вернемся рано – ничто больше не будет нас там задерживать.
Вчера приезжал твой дядя Джеймс, сегодня он уехал домой. Дядя Г. отправится завтра утром в Чотон; он уже отдал здесь все необходимые распоряжения и, как мне кажется, там принесет больше пользы. К нам он вернется во вторник вечером.
Взявшись за это письмо, я хотела придерживаться краткости, однако процесс меня увлек, и я лишь надеюсь, что чтение его принесет тебе больше отрады, чем боли. Передай мои наилучшие пожелания миссис Дж. Бриджес (как же я рада, что она сейчас с тобой!) и душевный привет Лиззи и всем остальным.
Остаюсь, ненаглядная моя Фанни,
твоей любящей
Касс. Элиз. Остин
О том, что происходит в Чотоне, я ничего не пишу, уверена, отец тебе все расскажет.
LXXVIII
Чотон, 29 июля 1817 г., вторник
Дорогая Фанни!
Только что в третий раз перечитала твое письмо и от души тебе признательна за твою искренность, а паче того – за твои похвалы в адрес той, кого ты, как мне представляется, знала лучше, чем кто бы то ни было, за исключением меня. Ничто не могло тронуть меня сильнее, чем твои о ней слова, и, если наш ненаглядный ангел знает о том, что здесь происходит, и не полностью отрешился от земных чувств, ей наверняка очень приятно, что по ней так скорбят. Если бы она выжила, не сомневаюсь, она высказывалась бы о тебе примерно в таких же словах. В ваших характерах, безусловно, много разительного сходства, ваши близкие отношения и искренняя взаимная приязнь были полностью обоюдными.
Четверг для меня прошел не столь тягостно, как ты это себе воображаешь. Было очень много необходимых дел, и предаваться горю оказалось некогда. Все прошло как нельзя более чинно, и если бы я не решила для себя, что обязана проследить за всем до конца и, соответственно, постоянно прислушивалась, я бы и не заметила, когда они покинули дом. Небольшую траурную процессию я проводила взглядом до конца улицы; наконец они скрылись из виду, и я утратила ее навсегда, но и тогда не предалась горю и волновалась не сильнее, чем вот сейчас, когда это пишу. Не было еще на земле человека, по которому бы так беззаветно скорбели те, кто провожал его в последний приют. Да станет та печаль, с которой с нею простились на земле, провозвестием радости, с которой ее встретят на небесах!
Мое состояние остается вполне сносным – оно куда лучше, чем можно было бы предположить после того, как мне несколько месяцев пришлось выносить и телесное изнурение, и душевную боль; я действительно вполне здорова и надеюсь, что должным образом выражаю Всевышнему свою благодарность за столь щедрую поддержку. Бабушка твоя тоже чувствует себя куда лучше, чем после моего возвращения.
Я не увидела у твоего дорогого папы никаких признаков нездоровья, и, насколько понимаю, после возвращения из Винчестера его самочувствие сильно улучшилось. Нет нужды говорить тебе, что его присутствие стало для меня большим утешением; не могу передать в словах, какую доброту проявили ко мне и он, и все друзья.
Я часто выхожу, придумываю себе занятия. Разумеется, наибольшее удовольствие мне доставляет любая возможность думать о той, кого я потеряла, и я представляю ее себе во всех мыслимых обстоятельствах: в счастливые часы задушевных бесед, в разгар оживленных семейных праздников, которые она неизменно украшала, во дни болезни, на смертном ложе и (на что я надеюсь) в небесном чертоге. Как я мечтаю в один прекрасный день с ней там воссоединиться! Знаю, придет время, и она перестанет полностью занимать мои мысли, но сейчас мне не хочется об этом думать. И даже если я буду реже вспоминать ее такой, какой она была в земной юдоли, надеюсь, Господь дарует мне силы видеть ее мысленным взором на небесах и никогда не оставлять смиренных усилий с ней там воссоединиться (когда то будет угодно Богу).
Разбирая немногочисленные бумаги, перешедшие в мою собственность, я нашла несколько памятных записок, – в частности, она высказывает желание, чтобы одна из ее золотых цепочек перешла к ее крестнице Луизе и чтобы тебе отправили прядь ее волос. Излишне заверять тебя, дорогая моя Фанни, в том, что все пожелания твоей горячо любимой тети для меня священны. Сообщи, пожалуйста, что ты предпочтешь, брошь или кольцо. Да благословит тебя Господь, дорогая моя Фанни.
С наилучшими и самыми прочувствованными пожеланиями,
Касс. Элиз. Остин
Годмершем-парк, Кентербери – для мисс Найт
Конец
Примечания
1
В книгу вошли избранные письма Джейн Остин из собрания ее внучатого племянника Эдварда, лорда Бредбурна, публикуемые по изданию The Letters of Jane Austen Selected from the Compilation of Her Great Nephew Edward, Lord Bradbourne. Boston, 1908. Составитель и автор примечаний Сара Чонси Вулси (1835–1905) – американская писательница, издававшаяся под псевдонимом Сьюзан Кулидж.
2
«Джон Инглезант» (1881) – исторический роман Джозефа Генри Шортхауса, действие которого разворачивается в середине XVII в.; «Дитя Гинкса» (полное название – «Дитя Гинкса, его