Шапталь сделался любимцем Наполеона. Первый консул искал его общества на званых обедах, желая побеседовать о науке и политике 21. Восхищение было обоюдным: Шапталь встретил новый режим с большим энтузиазмом и преисполнился надежд, заметив, что “на смену слабости приходит сила, анархию теснит порядок”. Через десять месяцев он уже стал министром внутренних дел, сменив на этом посту впавшего в немилость Люсьена Бонапарта, младшего брата Наполеона. Так у Шапталя появился весьма обширный и разнообразный список обязанностей: народное образование, торговля, сельское хозяйство, промышленное производство, музеи, гражданское строительство, больницы, тюрьмы и многое другое 22. Едва ли не каждая отрасль нуждалась в перестройке. Как писал потом Шапталь, “после десяти лет анархии, грозившей поглотить Францию, в стране более не существовало никакого общественного устройства”.
В особенности нуждалось в реформировании народное образование, так как отмена гильдий и системы ученичества нарушила традиционные способы обучения. Шапталь разработал всеобъемлющий план реформ и представил его на рассмотрение Государственного совета 23. План не получил одобрения – этому помешали соперники Шапталя. Фуркруа и другой член совета, Пьер-Луи Рёдерер, по словам еще одного члена совета, “стакнулись в тайном сговоре” против Шапталя 24. Рёдерер занимал в совете положение директора образования и потому формально подчинялся министру внутренних дел, в реальности же он отказывался даже разговаривать с Шапталем. Всякий раз, как Наполеон задавал Шапталю какой-нибудь вопрос, касавшийся образования, тот отвечал: “Спросите гражданина Рёдерера: мне он не сообщает ничего”. В конце концов, Наполеону надоело, что его советники ведут себя как малые дети, и он вышвырнул Рёдерера из Государственного совета. Теперь директором образования стал уже Фуркруа.
Таким образом, именно Фуркруа сформировал во Франции новую систему образования. Он создал ту сеть университетов и лицеев, которая в целом сохраняется и по сей день 25. Главным – на грани одержимости – предметом интереса Фуркруа было преподавание фармацевтического дела. Он сам вырос в семье аптекарей, и потому его очень тревожила судьба представителей этой профессии, оставшихся без собственной гильдии. На ранних этапах революции аптекарей объединили с врачами и хирургами в один новый класс officiers de santé – служащих, стоявших на страже народного здоровья. Но когда Гильотен принялся внедрять новую систему медицинских школ, выдававших докторам грамоты и сертификаты, он сознательно отлучил от них аптекарей. Эта сфера так и осталась неупорядоченной, в ней не было никаких стандартов и барьеров. Разумеется, это породило “полнейшую анархию”, и Фуркруа, выступая на заседании совета, жаловался, что в итоге государство не способно отличить добросовестных людей, которые потратили годы на постижение аптекарского ремесла, от “самых бессовестных шарлатанов” 26.
Предложенное Фуркруа решение, ставшее известным как “закон 21 жерминаля IX года” (по дню его принятия, согласно республиканскому календарю), оценивали очень высоко, даже считали тот день датой создания профессии фармацевта 27. Чтобы обуздать всяких знахарей и шарлатанов, Фуркруа разработал строжайшие правила и рекомендации, четко определявшие, кто имеет право называть себя фармацевтом, а кто – нет. Первый и самый престижный путь, который вел к получению этого права, заключался в том, чтобы отучиться в одной из трех Школ фармацевтики, учрежденных по указанию Фуркруа в Париже, Монпелье и Страсбурге. После трех лет учебы и трех лет работы в officine, то есть аптекарской лаборатории, соискатель должен был выдержать экзамен, призванный проверить его познания в теории и практике изготовления лекарственных препаратов. Был и второй путь, дававший более ограниченные права (работать разрешалось только в пределах своего департамента): проработать восемь лет в аптекарской лаборатории, а затем выдержать экзамен.
В глазах Фуркруа, область фармацевтики покоилась на принципах химии Лавуазье, и он укомплектовал новую Школу фармацевтики в Париже преподавателями из числа своих ближайших и тесно связанных между собой единомышленников. На должность директора он предложил кандидатуру своего протеже Луи-Николя Воклена, на должность казначея – своего кузена Жана-Пьера-Рене Шерадама, а на должности заведующих кафедрами фармацевтики и естественной истории лекарственного лечения – двух других родственников, Антуана-Луи Броньяра и Андре Ложье, соответственно. Все они стали аптекарями еще до революции, и большинство работали вместе в аптекарской лавке Шерадама на рю Сен-Дени. С тех пор их жизненные пути успели переплестись еще крепче вследствие сложных цепочек браков между членами их семей, а также общей приверженности принципам новой химии 28.
Здесь стоит отдельно указать на то, что Андре Ложье, чья семья происходила с севера Франции, не был связан узами родства с Блезом Ложье, приехавшим с юга. Их жизненные пути проходили совсем рядом и даже почти пересекались: в 1770-е годы Блез и сам входил в число парижских аптекарей и работал прямо за углом лавки Шерадама. Но теперь они снова начали расходиться. До революции граница между аптекарями и парфюмерами была весьма зыбкой и проницаемой. Жидкости вроде “воды венгерской королевы” продавались одновременно как духи и как лекарства, и даже не имело смысла искать между ними различия. Но теперь Фуркруа всерьез вознамерился четко развести эти две категории товаров. Отныне фармацевты, как и врачи, наделялись правом рекомендовать и продавать лекарственные средства, а парфюмеры, возгонщики и ликерщики – нет.
Реформы Фуркруа предоставляли фармацевтам монополию на продажу лекарств и аптекарских снадобий. Он также распорядился составить национальную фармакопею, или Кодекс, в котором приводился бы исчерпывающий перечень разрешенных медицинских препаратов, и пригрозил наказанием для всякого, кто будет рекламировать смеси, приготовленные по собственным рецептам. Эта мера была направлена против “целого полчища секретных снадобий, всегда таящих в себе опасность”, как выразился сам Фуркруа 29. Он думал обезвредить прежде всего людей вроде неграмотного часовщика, который был известен под именем Доль: он приехал в Париж из Экс-ан-Прованса и стал торговать флаконами с какой-то непонятной жидкостью, которую он называл “лекарством против всех хворей”, при этом показывал магистерский диплом из Монпелье – то ли краденый, то ли поддельный 30. В то же время Кодекс Фуркруа вступал в противоречие с давней традицией, укоренившейся в гильдиях и монастырях, – передавать из поколения в поколения собственные нигде не публикуемые рецепты.
Попытки Фуркруа объявить вне закона “секретные” лекарственные препараты так и не были реализованы на практике, потому что их рынок был чересчур обширен, да и спрос на них был огромный. Многие люди просто не мыслили заботу о здоровье без этих народных средств. Насколько законными могли считаться подобные снадобья, сказать трудно: скорее всего, лишь относительно малая их доля представляла собой откровенно бесполезную фальшивку. Многие из тех, кто продавал эликсиры, имели хоть какие-то сертификаты или грамоты, подтверждавшие их осведомленность в медицине,