Тридцать девять! Слово было сказано, жребий брошен. Теперь уже все говорили о них: тридцать девять!
Их осталось всего тридцать девять академиков.
И никто не осмеливался стать сороковым.
После известных событий прошло уже несколько месяцев, но никто – никто! – не выставил свою кандидатуру на Заколдованное кресло!
Академия была обесчещена.
И если теперь случалось, что знаменитое Братство должно было выбрать и послать согласно обычаю, для придания наружного блеска какой-нибудь торжественной церемонии (похоронной, как правило) нескольких своих собратьев в парадных мундирах, это была настоящая драма.
Тем, кому выпадала эта почетная обязанность, приходилось срочно изобретать себе какую-нибудь неизлечимую болезнь или близкого родственника в дальней провинции, лежащего при смерти, в общем, пускаться во все тяжкие, лишь бы не появляться на людях в расшитых дубовыми листьями одеждах и не привешивать себе на бок шпагу с перламутровой рукоятью.
Ах, какие печальные настали времена!
Бессмертию явно нездоровилось.
О нем теперь говорили лишь с улыбкой.
Ибо во Франции все кончается улыбкой, даже «мертвящие песни».
Тем временем расследование было внезапно прекращено, а дело закрыто. И, казалось, от всей этой жуткой истории, в которой смятенное общественное мнение видело сплошные преступления, должно было остаться лишь смутное воспоминание о некоем приносящем несчастье кресле…
В которое, тем не менее, никто так и не осмелился сесть.
Что воистину было смеха достойно.
И весь ужас этой необъяснимой тройной трагедии бледнел перед насмешкой:
Тридцать девять!
Бессмертие убавилось всего-то на одного.
Но этого оказалось довольно, чтобы навечно сделать из него посмешище.
Числиться в полку Бессмертных стало настолько смешным, что былая спешка рекрутов поскорее вступить в ряды этого славного интеллектуального воинства, объединявшего, без сомнения, благороднейшие умы эпохи, чувствительно замедлилась.
Увы! Даже в остальные вакантные кресла – ибо тем временем освободились еще два-три – кандидаты вынуждали тащить себя чуть ли не за уши. Черт побери! Их считали достойными насмешек уже за то, что они претендовали на какое-то другое кресло, а не на кресло монсеньора д’Абвиля.
Они наносили свои визиты, сгорая от стыда. О том, что они кандидаты в Академию вообще узнавали чуть не в последнюю минуту, и весьма тягостно было потом слышать, как они произносят похвальное слово в чью-то честь, в то время как торжественная речь, посвященная светлой памяти монсеньора д’Абвиля и гг. Мортимара, д’Ольнэ и Латуша, все еще безнадежно ждет своего оратора.
Их, уклонившихся, стали почитать за трусов, ни больше ни меньше.
И уже можно было предвидеть недалекое время, когда пополнять Бессмертие станет просто некем.
Ожидая этого, оно пребывало в количестве тридцати девяти.
Тридцать девять!.. Имей Бессмертие волосы (увы, оно плешиво по преимуществу), ему захотелось бы выдрать их от отчаяния.
Хотя под рукой у него всегда имелась какая-нибудь жидкая прядь (то тут, то там; на голове г-на Ипполита Патара, например), но она была такой жалкой, такой одинокой, что ее пощадило бы и само отчаяние. Казалось, эта прядь источала стекающую на лоб слезу. Одинокую слезу былых волос.
Кстати, г-н Патар очень изменился. Раньше за ним знали два основных оттенка, розовый и лимонный. Теперь он приобрел третий. И этот третий был совершенно неопределим по цвету, ибо как раз цвета в себе и не содержал. Это была какая-то разновидность цвета отрицательного, каковой древние помещали на щеках бледных Парок [28], богинь преисподней.
Г-н непременный секретарь тоже был бледен так, будто только что вышел из преисподней, да и сам был убежден – по чести и по совести – что позже непременно туда попадет.
После несчастья с Мартеном Латушем его надолго приковали к постели ужасные угрызения совести. Многие слышали, как он в бреду корил себя за смерть бедняги меломана и со слезами просил прощения у Бабетты. Выздоровел он не раньше, чем было завершено следствие, произнесены окончательные суждения медиков по делу и подействовали, наконец, многочисленные уговоры сочувствующих коллег.
Вернув себе способность пользоваться здравым смыслом, г-н непременный секретарь обнаружил, что обожаемая им Академия нуждается в его заботах как никогда. И он героически восстал с одра болезни, чтобы взвалить на себя это прекрасное бремя.
Но не понадобилось много времени, дабы заметить, что Бессмертие перестало быть единственной формой его существования.
Теперь, направляясь в Академию, он был вынужден выбирать обходные пути, чтобы не быть узнанным и не стать объектом насмешек.
Заседания вокруг Словаря отныне наполнились вздохами, напрасными жалобами и горькими стенаниями, что отнюдь не способствовало скорейшему завершению этого достославного труда. Но вот в один прекрасный день, когда лишь несколько молчаливых и осунувшихся собратьев находились на своих местах в уединенном Словарном зале… донесся из смежных помещений громкий стук распахивающихся дверей и послышались чьи-то торопливые шаги. После чего последовало торопливое вторжение г-на Ипполита Патара, блиставшего свежей розовой окраской.
Увидев которую, все повскакали со своих мест в великом волнении.
Г-н непременный секретарь был так возбужден, что не мог говорить. Он потрясал каким-то листком бумаги, но ни единому звуку не удавалось сорваться с его задыхающихся уст. Даже знаменитый марафонский гонец, принесший в Афины весть о разгроме персидского войска и спасении родного города, не запыхался так, как г-н Патар.
И если тот вестник все-таки умер, то это означало лишь, что он не был Бессмертным, как г-н непременный секретарь.
Тут г-на непременного секретаря усадили, вырвали листок из его руки и прочли:
«Имею честь выставить свою кандидатуру на замещение кресла, освободившегося по смерти монсеньора д’Абвиля и гг. Жана Мортимара, Максима д‘Ольнэ и Мартена Латуша.»
И это было подписано:
Жюль-Луи-Гаспар Лалуэт,
литератор,
отмеченный Академией
________________________
Париж, ул Лафит, 32-бис
Глава 9. Во Франции всегда найдется храбрый и здравомыслящий гражданин, который посрамит своим примером глупую толпу
Тут они все попросту расцеловались. Память об этом счастливом воодушевлении сохранилась потом в анналах Академии под названием «Поцелуй Лалуэта» [29].
Те, кто там оказались, сожалели лишь о том, что не присутствуют в гораздо большем количестве, чтобы их радость стала возможно более полной. Как говорится, чем больше дураков, тем смешнее.
И они смеялись.
Смеялись и целовались – все шестеро.
Ибо в ту минуту их было только шестеро. Объяснялось это тем, что в последнее время заседания проходили так тоскливо, что на них старалось присутствовать как можно меньше народу.
Но это заседание стало незабвенным.
Все шестеро решили немедленно нанести визит этому г-ну Жюлю-Луи-Гаспару Лалуэту, литератору. Они спешили не только поближе познакомиться с ним,