– Тебе нужно больше практики. И все начнет получаться. Талант придумали лентяи. Только самоотверженный труд ведет к успеху.
Больше всего на свете сейчас Наташа хотела, чтобы этот разговор закончился. Пусть ошибется дверью какой-нибудь курьер и Егор бросится отчитывать его за раздолбайство и пофигизм, склонять по всем падежам его менеджеров и компанию; пусть придут соседи снизу жаловаться на протечки; пусть начнет визгливо лаять собака соседей сверху (Егор терпеть не мог собак, его раздражал лай, и он всегда ходил разбираться, скандалил, регулярно грозил соседям полицией).
Наташа молитвенно призывала любую внешнюю причину, способную выдернуть ее из этого круга. Крыса не способна самостоятельно покинуть бак, в котором плавает. Только экспериментатор может вытащить ее из воды по истечении трех минут. Неизвестно, есть ли у крыс понятие о времени и насколько хорошо они усваивают опыт, потому невозможно утверждать, что крыса заранее знает о грядущем освобождении и ждет его и что рука экспериментатора каждый раз не представляется ей случайным событием, чем-то вроде чуда Господнего.
– Талант – это мотивация, – зачем-то сказала Наташа.
– Много других мотиваций. Деньги, например. Общественная польза. Престиж. Доброе имя. Отношение близких.
– То есть ты будешь хуже ко мне относиться, если я не буду заниматься биологией?
Егор ответил не сразу. Наташе даже показалось, что ей удалось его подловить.
– Я не могу ничего прогнозировать. Любимым мы склонны прощать глупость, даже предательство, жестокость. Я просто буду огорчен. Возможно, это станет самым большим разочарованием в моей жизни, если ты оставишь науку. Я не перестану любить тебя, нет. Но мне будет очень грустно.
– Тебе будет грустно от того, что я буду счастлива?
– Конечно. Потому что твое счастье будет ослеплением дурака, которое скоро пройдет. И ты увидишь свою новую профессию в истинном свете. Ты поймешь, что твои художества никому не нужны и, чтобы их продать, тебе придется регулярно подмазывать публику. Тебе придется платить за рекламу, раскручивать личный бренд, – Егор картинно махнул рукой, – ой, да что я тебе рассказываю. Фома и есть Фома. Пока его крокодил не съел…
– Фома – это из Библии, – фыркнула Наташа. Невежество мужа в каких-то общих вопросах раздражало ее до кончиков волос.
– Да какая разница! Стишок же был детский. «Ему говорят – аллигаторов тьма, но снова не верит упрямый Фома».
– По-моему, ты еще и неточно цитируешь…
– Не придирайся к мелочам, пожалуйста. Ты прекрасно понимаешь, о чем речь. Я кандидат наук, между прочим. И старше тебя. Проявляй уважение.
Наташа не раз слышала выражение «круги ада», но впервые задумалась: а почему, собственно, круги? Отчего закольцованный ад представляется страшнее, чем всякий другой? Вероятно потому, что в любом другом случае можно надеяться, что мучения прекратятся. Но круг – фигура, непременно возвращающая тебя в точку, откуда ты начал.
– Тебе стоит прислушаться ко мне. Как минимум у меня есть жизненный опыт. Я был на твоем месте. В юности все мечтают о профессиях, овеянных богемным романтическим флером. Но в жизни получается, что один из тысячи преуспеет, а остальные погрязнут в нищете и пороке.
Адская карусель сделала полный оборот. Надежда, что она остановится, мизерная. Время катания оплачено на вечность вперед.
– Ты уже это говорил, Егор. Ты повторяешься.
– Я буду повторять это, пока ты не поймешь.
«Пока ты меня не заставишь», – проговорила про себя Наташа.
Глава 17
Защита должна была начаться через десять минут. Наташа спешно завершала последние приготовления. Петляя между столами, расставляла бутылки с минеральной водой.
Разрывая мутную, плотную, как рыбий пузырь, пленку, в которую были упакованы бутылки по шесть, она сломала ноготь. Досадуя на себя, что поленилась поискать канцелярский нож, Наташа обнаружила на дне сумки завалявшийся медицинский пластырь. Вспомнилось, как ее наряжали в школу каждое 1 сентября. Мама особенное значение придавала праздникам и всевозможным торжественным мероприятиям. С дачи привозился огромный, одной рукой не обхватить, букет пионов, гладиолусов или георгинов. Мама вставала в шесть или даже раньше, гладила сверкающе-белую блузку, отпаривала складочки на серой школьной юбке, будила Наташу, чтобы соорудить у нее, еще сонной, на голове какую-нибудь замысловатую башню, увенчав ее объемным облачным бантом. На Наташу натягивались ослепительно-белые колготки, надевались новые лаковые туфельки, и не дай бог по дороге в школу встретится лужа и брызги невзначай оставят темные крапинки на всей этой совершенной белизне и зеркальном глянце! Однажды непоправимое случилось, и мама пришла в такое бешенство, что Наташа испугалась ее. Мама ругалась, страшно сверкая белками выпученных глаз:
– Какая же ты неряха! Шагу не можешь ступить, чтобы не вляпаться! Это же стыдоба! Что на тебя ни надень, все будет черным. Смотри у меня. Сошью рубаху из мешка из-под картошки, и будешь так ходить!
Мама выудила из кармана пальто влажные салфетки, согнулась прямо посреди тротуара и принялась, продолжая обличительный монолог, неистово протирать Наташины туфельки. Глянцевый блеск удалось спасти, но с колготками, увы, ничего нельзя было поделать. Даже после тщательной протирки на них остались чуть заметные сероватые разводы.
– Сама виновата. Весь праздник теперь испорчен, – пробурчала мама, комкая грязные салфетки.
Наташа вздохнула и закрепила саднящий