– Семеро? – едва не стонет Артур.
Я поднимаю глаза к потолку, изображая подсчет.
– Семеро подходящего возраста и не связанных обязательствами. Если прибавить к ним всех, кто слишком стар или безнадежно женат и потому не смеет даже думать о том, чтобы подойти ко мне, список имен значительно вырастет.
Артур растерянно моргает:
– Вы надо мной… издеваетесь.
– Немножко, – признаю я.
Несколько секунд мы смотрим друг на друга, а после случается самая неожиданная вещь: Артур Холмвуд разражается смехом. Он хохочет и в это мгновение преображается. Смеющееся лицо Артура начисто вытесняет из моего рассудка все мысли о красивых руках доктора Сьюворда и обаянии Квинси Морриса. В уголках его глаз разбегаются морщинки, линия подбородка смягчается, на правой щеке появляется прелестная ямочка, которую так и хочется поцеловать. Теперь, когда я сумела его рассмешить, мне немедленно хочется сделать это снова, лишь бы удержать эту улыбку.
– В вас столько жизни, – произносит Артур, и это тоже звучит неожиданно. – Вы всегда были рядом, еще с тех лет, когда детьми мы играли у вас в саду. По-моему… среди моего круга вас я знаю дольше всех. Когда я оглядываюсь назад, в детство, мне кажется, что вы были всегда.
Я потрясена. Артур Холмвуд впервые произносит передо мной такую длинную речь, и, опасаясь его спугнуть, я не вставляю ни словечка, а лишь слушаю и слушаю. Он говорит быстро, торопится высказаться прежде, чем ему изменит мужество.
– Но мы никогда не были друзьями, – продолжает он, – и все по моей вине.
– Отчего же?
– Я вас боялся.
Наступает мой черед смеяться в надежде, что он тоже засмеется и я снова увижу эту милую ямочку. Артур, однако, остается серьезным.
– Видите ли, вы для меня блистали слишком ярко – с вашими нарядными платьями, улыбкой и привычкой выигрывать в любой игре. До сих пор помню, как однажды летом вы во всех смыслах слова разгромили Питера Редмонда и Эдварда Харта в матче по крикету. Обоих взбесила победа девчонки, а вы заметили, что лучше бы они переживали из-за оглушительного проигрыша после того, как громко хвастались своим мастерством.
– Неужели вы это помните? – изумляюсь я.
– Я все о вас помню, – мягко говорит Артур, и по моему телу до самых кончиков пальцев разливается тепло. – Но я мог лишь наблюдать за вами издали, ведь я знал, что недостоин вас. Кем я был? Робким, изнеженным юношей без каких-либо талантов, не особенно умным, необщительным. Я подозревал, что мне суждено оставаться на задворках вашей жизни. – Вальс заканчивается, но мы продолжаем танцевать под следующую мелодию. – Я уехал учиться и, возвращаясь домой на каникулы, всякий раз находил вас еще более прекрасной. Еще более ослепительной. – Щеки Артура розовеют, но тон остается сдержанным. – Вы выросли и превратились в королеву, как я и ожидал. Такая, как вы, ни за что не обратила бы на меня внимания.
– Артур, – беспомощно говорю я.
Впервые во взрослой жизни я называю его по имени, как будто между нами есть нечто большее, чем он описывает, как будто самое его имя дорого моему сердцу. Он слышит это в моем голосе, и на его лице отражается буря эмоций.
– Ваша живость осталась прежней, и все же я видел, что после кончины вашего отца что-то в вас изменилось. Простите, что затрагиваю печальную тему, – поспешно прибавляет Артур. – Вижу, вы все еще скорбите. А я… я по-прежнему любуюсь вами. Даже если со стороны кажется, что это не так. Стоит кому-то упомянуть вашего отца, как вы непременно прикасаетесь к своему медальону, а ваши глаза… Вы словно бы куда-то уноситесь. Перемещаетесь туда, где можно побыть одной и не надо притворяться.
Я опускаю взгляд на медальон из золота и гагата у меня на шее, пораженная тем, что непробиваемый, бесстрастный, с виду нечуткий и равнодушный Артур так много во мне рассмотрел.
– Внутри медальона фотография папа, – говорю я. – Последняя, которую он успел сделать перед смертью.
Мы оба умолкаем, погрузившись в свои мысли, и кружим среди других пар, но их для нас как будто не существует.
– Мне очень жаль, Люси, – тихо говорит он. Впервые во взрослой жизни он обращается по имени ко мне. – Всякий раз видя, как вам тяжело, я мечтал помочь, но не знал чем. Не знал, нуждаетесь ли вы в моем участии.
Я изучаю каждый дюйм его лица, от нахмуренного лба под шапкой золотисто-ореховых волос и глаз, нежных и серьезных, до небольшой ямки на подбородке. До меня вдруг доходит, что, за исключением Мины, этот человек, пожалуй, единственный, кто когда-либо видел меня настоящую. Меня, женщину за кокетливой улыбкой и трепещущим шелковым веером. Женщину и все еще девочку, которая до сих пор не сумела примириться с утратами и смертью и, возможно, не сумеет никогда.
– Знайте же, – говорю я Артуру, – что с определенного времени вы находитесь не на задворках моей жизни, а на самом что ни на есть переднем плане, хоть и повернулись спиной.
У Артура дрожат губы. Надежда, вспыхнувшая в его взоре, завораживает и почти пугает.
– Я никогда не поворачивался к вам спиной, – произносит он так тихо, что я с трудом разбираю слова сквозь звуки оркестра, – и никогда не повернусь.
Неожиданно для меня самой глаза мои увлажняются. Я улыбаюсь этому прекрасному застенчивому мужчине, который только что признался, что большую часть жизни робел передо мной. На его губах расцветает ответная улыбка, и я опять вижу милую ямочку на щеке.
– То есть Джек Сьюворд для вас ничего не значит? – Артур с тревогой вглядывается в мое лицо. – Слышал, сегодня он тоже прислал вам цветы. Букет роз. Я боялся, что вы… и он…
Ничего не могу с собой поделать – молча опускаю ресницы, наслаждаясь его страданиями.
– И Квинси Моррис. Вы весело смеялись во время танца с ним, и я подумал… испугался, что… – У него вырывается стон отчаяния. – Люси, вы меня мучите!
– Только потому, что вы мучите меня, – парирую я.
Это вовсе не ответ на его вопросы, однако в моих глазах он читает правду. Ладонь Артура крепко, но нежно сжимает мою талию, и я вновь вспоминаю, как он впервые обнял меня другим вечером, на другом балу. В