Как только моя нога ступает на тропинку, я спасена. Заросли терновника расступаются и склоняются предо мной, словно перед какой-то забытой королевой. Рваные клочья тумана влекут меня в сад под ночным небом. Мраморные статуи, высокие и прекрасные, тянутся ко мне. Вот женщина с обнаженной грудью и соблазнительно выгнутой спиной. Вот хищноглазый юноша, чье одеяние едва держится на бедрах. Я дотрагиваюсь до ледяных рук и ног, а сама горю, горю.
Наконец в толпе этих безмолвных мраморных людей я вижу мужчину. Он окутан туманом, словно плащом, и стоит так неподвижно, что поначалу я принимаю его за очередное изваяние. В безлунной темноте лица не различить, но сердце подсказывает, что я его знаю, что мне знакомы его черты. Он наблюдает за мной, удивленный моим появлением. Туман обрисовывает его силуэт – фигуру высокого, крепко сложенного мужчины чуть повыше Артура, чуть шире в плечах, чем Квинси Моррис. Лицо – спокойное, задумчивое, голова слегка склонена набок, изучающий взгляд невидимых мне глаз. Страсть вспыхивает во мне с новой силой, ибо я нашла искомое.
– Люси. – Шелковистый баритон подобен музыке виолончели, теплой, богатой обертонами, таинственной. Еще ни один мужчина не произносил моего имени со столь необузданным, откровенным желанием, ни один из вожделевших меня. Я хочу окунуться в этот голос, утонуть в обещаниях, которые он таит. – Люси.
Меня влечет к нему, но я медлю, вспоминая Джека, равнодушно выскользнувшего из моих объятий, холодные глаза Квинси, за которого я вступилась, и ладонь Артура, удерживающую меня на целомудренном расстоянии во время танца.
Незнакомец протягивает мне длинную белую руку. На мизинце поблескивает медный перстень с гранатом глубокого винного цвета.
– Люси, – в третий раз повторяет он. Мягкий, певучий тембр пронизан добротой и жарким томлением, и не откликнуться на это приглашение я не могу.
«Это всего лишь сон», – думаю я и тем самым позволяю себе броситься навстречу распростертым рукам.
Он холоден и тверд, точно мраморная статуя. От него не исходит ни запаха, ни тепла, и все же эти объятья кажутся мне родными, как собственное имя. Я прячу лицо у него на груди, закрываю глаза и ощущаю необыкновенное умиротворение. Он крепко обнимает меня, но не стесняет. В любой момент я вольна освободиться, и разверстых могил, готовых меня поглотить, вокруг нет.
Ледяные губы касаются моего лба. Я чувствую себя ребенком, надежно защищенным в колыбели его объятий, а он гладит меня по спине, и сквозь тонкую ткань ночной сорочки я ощущаю арктический холод. Его пальцы замирают на изгибе моей талии, в дразнящем дюйме от ямок Венеры. Я поднимаю лицо к его лицу, все еще скрытому в тени, и привлекаю его к себе. «Это всего лишь сон, – думаю я, – и никому не нужно знать, чем мы здесь занимаемся».
– Не нужно, – соглашается мой визави, и в его интонации я слышу улыбку.
Я кладу ладонь на его холодную щеку, ожидая, что он отстранится. При свете дня это зрелище могло бы шокировать: я наедине с незнакомцем, я ласкаю его лицо, в то время как его руки исследуют рельеф моего тела. Он застывает в неподвижности, когда я легким движением очерчиваю линию его подбородка, выбритого, но уже с пробившейся щетиной. Обвожу внушительный прямой нос и крупный рот. Его губы, все еще приоткрытые в улыбке, запечатлевают на моем большом пальце многозначительный поцелуй. Следующее приглашение.
Я вся объята пламенем. Этот мужчина не отвергнет меня, как прочие, он даст мне все, чего я жажду. Когда я в его объятьях, приличия его не заботят. Быстро, пока хватает смелости, я накрываю поцелуем его рот. Его губы скользят по моим, ласкающие, мягкие, как пух, и с каждой секундой теплеют. Я закидываю руки ему на шею, прижимаюсь грудью к его широкой твердой груди. Его руки порхают по моему телу от плеч до бедер, я вздрагиваю от прикосновения его холодных пальцев к моей обнаженной коже. Я плавлюсь, изнемогаю от сладостной боли. Жарко выдыхаю, и наконец он коротко смеется и останавливает меня, проведя ладонью по лицу точно так же, как делала я.
– Люси, – вновь повторяет он с невыносимой нежностью.
Я слышу в его голосе прощальную ноту и крепче обвиваю руками его шею. Во сне я отбрасываю всякую стыдливость, не стесняюсь ни властного жеста, которым притягиваю его к себе, ни настойчивости, с которой шепчу:
– Прошу, не уходи. – Только не теперь, когда я тебя обрела.
Он прислоняет свой лоб к моему и клянется:
– Я найду тебя снова.
По акценту не определить, откуда он, однако на ум мне приходят руины древних городов, разрушенные замки, скрытые в темных чащах, и дикие горные вершины, сверкающие в лучах морозного солнца. Он вновь обнимает меня – нежно, будто бы оберегая.
– Я найду тебя, Люси.
А потом я просыпаюсь. Одна, дрожа от холода на скамейке церковного кладбища. Из-за пелены густых туч вышла луна; сад, оранжерея и статуи – все исчезло. Но в зимнем дыхании ночи, словно призрачный туман, осталось оно – обещание незнакомца.
Глава шестая
Ко второй половине дня мой сон рассеялся, сменившись солнечной реальностью гостиной, где мы с мама неторопливо пьем чай в ожидании примерки новых платьев. Сегодня портниха приехала в сопровождении свиты учениц, нагруженных охапками ярких нарядов. Девушки аккуратно развешивают привезенное на двух стойках, одна из которых предназначена для меня, другая – для мама, деловито разглаживают ткани сиреневых, розовых и перламутровых оттенков – всех тех жизнерадостных цветов, которые мы в этом году будем носить на летнем отдыхе в Уитби.
Я с трудом прячу зевоту, пока портниха раздает указания помощницам. К счастью, во время сегодняшнего приступа снохождения я никого не разбудила. С первым проблеском зари я потихоньку вернулась домой и вымыла грязные, окоченевшие ноги.
– Люси, у тебя усталый вид, – замечает мама. – Плохо спала после танцев? По крайней мере, вечер удался на славу.
– Ты права. Мине очень понравилось, в отличие от Джонатана.
Я наливаю себе еще чашечку душистого жасминового чая. Любимый сорт папа, напоминание о его бабушке. Отец никогда не жалел денег, выписывая этот чай из-за моря.
– Бедный Джонатан! – смеется мама. – Он ненавидит быть в центре внимания и о бале по случаю помолвки уж точно не мечтал.
– Зато Мина любит балы и танцы. Кто-то же должен ее порадовать.
Мама вопросительно изгибает бровь: