Я считаю, это хорошее предложение. Доктор Сьюворд – уважаемый, обеспеченный человек. Ему еще нет и тридцати, а он уже прочно стоит на ногах и готов обеспечить мне достойное положение в обществе. Он будет заботливым и любящим супругом. Он понравится мама, и, думаю, папа и в самом деле благословил бы наш брак. Я буду жить в довольстве и неге, и мама наконец перестанет волноваться за мою судьбу.
Джек Сьюворд смотрит на меня с надеждой и страхом, как будто я держу в руках самую его жизнь.
– Доктор Сьюворд, – повторяю я, и мой голос вновь дрожит.
Что-то в моем лице заставляет его встать и воззриться на меня, не говоря ни слова. Боль и потрясение в его глазах неописуемы, руки трясутся.
Я не могу этого вынести. Как же тяжело вновь столкнуться с последствиями своего необдуманного поведения. Я разбила сердце еще одного мужчины.
– Простите меня, Джек, – говорю я и разражаюсь рыданиями.
Эти слезы – свидетельство моих мук из-за страданий, которые я причинила Джеку и Квинси, ведь я плачу, зная, что мое лицо сейчас же распухнет и покроется красными пятнами. При мысли, что в таком виде мне придется вернуться в дом и предстать перед гостями, я рыдаю еще горше и утыкаюсь носом в юбки.
Спустя несколько долгих мгновений Джек опускается передо мной на колено, ласково кладет руку мне на плечо, а другой с бесконечной нежностью гладит меня по волосам.
– Джек, простите меня, – повторяю я.
В ладонь мне ложится носовой платок. Я промокаю глаза и только тогда ощущаю густой аромат соснового леса с примесью сигарного дымка.
Я знаю этот запах.
Я поднимаю взгляд и вижу, что передо мной вовсе не Джек.
Это Артур.
Глава одиннадцатая
Мы в саду одни. Доктора Сьюворда нет, тишину нарушает лишь невнятный гул голосов в доме, шелест листвы и ровное дыхание Артура. Одетый в элегантный фрак, он стоит передо мной, опустившись на одно колено. Лицо его спокойно, а вот глаза – нет. Он внимательно наблюдает за мной, как в тот вечер, когда я сказала мама, что безразлична ему, а он это услышал. Я смотрю на него, вспоминаю его смех во время нашего танца и прислушиваюсь к себе в надежде ощутить радость. В конце концов, это ведь его лицо я представляла, когда двое других мужчин предлагали мне руку и сердце.
Однако вместо облегчения во мне волной поднимается стыд за детскую обиду на Артура. Я злилась на него за то, что он играл с моими чувствами… а сама поступала так же по отношению к Квинси Моррису и Джеку Сьюворду. Чувство вины пульсирует в висках, распирает их, словно пар в кастрюле под крышкой. Я всей душой презираю себя, но не знаю, как объяснить все Артуру, особенно теперь, когда его светло-карие глаза, обращенные на меня, полны страхом, надеждой и страстным желанием.
Мука, терзающая меня, до того нестерпима, что, когда я наконец нахожу в себе силы заговорить, мой голос звучит неожиданно холодно и отстраненно:
– Мистер Холмвуд, вы что-то хотели?
От моей ледяной интонации Артур роняет руки на скамейку по обе стороны от меня. Он делает глубокий вдох, так что вздымается вся грудная клетка, и вместе с воздухом выдыхает слова:
– Я хочу, чтобы вы стали моей женой.
До нас долетает резкий, неприятный мужской хохот. Видимо, кто-то оставил дверь в дом открытой – то ли Артур, когда выходил, то ли Джек, когда возвращался. Возможно, в эту минуту доктор Сьюворд и Квинси Моррис говорят обо мне, делятся друг с другом рассказами о сделанном мне предложении и моем отказе. Меня вновь охватывает безотчетное желание рассмеяться, и я понимаю, что это нервная реакция, ведь все эти мужчины одновременно тянут меня в разные стороны, как дети – игрушку.
– Будьте моей женой, – говорит Артур. – Люси, прошу.
Впервые в жизни у меня нет слов. Я, у которой всегда наготове искрометная шутка или блестящий остроумный ответ, не нахожу что сказать.
– Знаю, вы все еще сердитесь на меня за тот вечер, но только потому, что вы меня не поняли. Вы решили, что мне не хочется вас целовать.
Я протестую, вскинув руку:
– Артур, это я должна перед вами извиниться. Вы не обязаны ничего объяснять.
Он продолжает, тихо, с мольбой:
– Вы сочли, что нежеланны для меня, но все совершенно наоборот. Я понимал, что если мы продолжим ласкать друг друга, то я потеряю над собой контроль. Вы заставляете меня забывать о приличиях и, более того, не заботиться о них. Держа вас в объятьях, я боролся с собой, сопротивлялся мысли, что нам не нужна пышная свадьба, которую хотели бы устроить наши матери. Я думал лишь о том, что в двух шагах ждет мой экипаж, и прикидывал, как быстро нужно ехать, чтобы к рассвету привезти вас в Гретну-Грин [1].
Я вцепляюсь в платок Артура и чувствую, как ногти, будто острые когти, впиваются мне в ладони.
– Я была для вас желанна? Той ночью вы хотели сделать меня своей женой?
Вот она – улыбка Артура сверкает, словно луч солнца, пробившийся сквозь тучи, и мне нужно, во что бы то ни стало нужно увидеть ее снова.
– Хотел так сильно, что готов был пойти против воли наших родителей и сбежать с вами, если бы мы в порыве страсти… преступили черту. – Артур накрывает мои скрюченные пальцы большой теплой ладонью, и я мгновенно успокаиваюсь. – Люси Вестенра, почти двадцать лет я мечтал жениться на вас. Почти двадцать лет я безнадежно вас люблю.
Я не дышу, ожидая жгучих виноватых слез или сердечной боли от осознания, что мне придется разочаровать Артура, но… не чувствую ни того ни другого. Не испытываю ни безграничной радости, ни облегчения. Лишь где-то глубоко внутри ворочается глухое беспокойство, тяжелое, как мокрый мешок с камнями. «Этот миг настал, – думаю я. – Пришло время лишиться даже той малой свободы, какая у меня была».
Кульминация моего короткого существования на этой земле, начиная с первого вдоха. Моя судьба с той самой минуты, когда меня, крохотную, красную и кричащую, положили на грудь мама, объявив, что родилась девочка. Девятнадцать лет меня учили делать реверанс, правильно держать вилку, петь, танцевать и музицировать. Девятнадцать лет мне давали образование, воспитывали и наряжали, как куклу, чтобы я была предметом гордости сперва отца, а потом супруга. Иных путей для меня в жизни нет, как нет и скрытой в зарослях терновника