Работать в полях стало сложнее. Но заслышав низкий гул в небе, крестьянин уже не бросал мотыгу с воплем. Он замирал, еще сильнее ссутулив спину, тяжело вздыхал и методично собирал скарб, отходя к опушке леса. Со временем люди перестали даже прятаться, просто пережидая в тени деревьев, сидя на корточках в молчаливой апатии, пока огромная тень скользила по полям, угрожая смыслу их труда. Лишь однажды храбрый мальчуган швырнул камень в сторону дракона — крошечной точки в зените. Его тут же наказали, хотя он толком не понял за что. Мальчишку выпороли не за камень, упавший за версты от цели, а за дерзость — за саму мысль о сопротивлении, которую следовало выжечь каленым железом, ибо она была страшнее любого чудовища.
В доме мэра царила гнетущая тишина — звенящая пустота, в которой каждый звук отзывался эхом беды. Воздух в коридорах казался спертым, отравленным страхом. Слуги семенили почти бегом, в мягких туфлях, чтобы не шуметь. Они напоминали испуганных мышей; лица превратились в застывшие маски, скрывающие панику. Люди боялись не только призрачного зверя в небе, но и самого мэра, чье настроение стало непредсказуемым и грозным, как погода в горах.
Отец изменился. Былая уверенность, с которой он правил Трегором, испарилась, оставив после себя хрупкую оболочку, начиненную оголенными нервами. С тех пор как послы покинули город, он почти не выходил из кабинета, превратив его в убежище и командный пункт войны, которую нельзя выиграть, но которую он обязан вести. Каждое утро он занимал пост у окна, прикладывая к глазам длинную позолоченную трубу. Проходя по коридору, Венетия видела его неподвижную спину — одинокий, сгорбленный силуэт на фоне огромного равнодушного неба.
Она знала: отец отмечает маршруты дракона на большой настенной карте. Он размечал пергамент разноцветными булавками, водил указкой, бормотал что-то, выстраивая хитроумные и совершенно бесполезные схемы обороны. Смысла в этом не было — если повелитель захочет сжечь город, их ничто не спасет. Но Венетия понимала: это не стратегия. Так отец сохранял иллюзию контроля, цепляясь за нее, как утопающий за соломинку, чтобы не сойти с ума от бессилия. Однако вопрос «чего же он ждет?» витал в стенах дворца, звучал в каждом вздохе служанок и читался в испуганных глазах стражи. Неизвестность и томительное ожидание удара стали изощренной пыткой.
Наблюдая за этим, Венетия чувствовала себя бесконечно одинокой. Ее личный кошмар, пережитый в ночь пира, растворился в ужасе. Отец, некогда ее опора, стал недосягаем, утонув в картах; его молчаливое отчаяние пугало больше любых слов. И потому утром, когда небо было чистым, ее уход к озеру стал не капризом, а бегством от гнетущей тишины, потерянного взгляда отца и всеобщего оцепенения. Ей нужен был глоток воздуха, не отравленного страхом, место, где можно снова стать собой, а не дочерью мэра и заложницей обстоятельств. Стражники у ворот, обычно предостерегавшие горожан, не стали ей мешать. Завидев ее, они лишь на миг прервали спор о размерах дракона, чтобы почтительно склонить головы. Их разговоры о чудовище казались девушке далекими и нереальными, как и сама угроза, парящая где-то за гранью понимания.
Проскользнув в узкую дверь в городской стене, Венетия пробежала по знакомой тропинке и спустилась по гладким камням с холма. Каждый выступ старой кладки был ей знаком, она могла бы пройти здесь с закрытыми глазами. Это был путь к свободе. Тяжелый плащ дворцового этикета и тревоги спадал с плеч, стоило ей оказаться за стенами. Она почти не чувствовала земли под ногами. Легкие жадно хватали прохладный утренний воздух, еще не успевший стать душным. Бегом через поле, полное диких цветов, потом босиком по каменистому пляжу — и вот она уже у воды, в своем укромном месте.
Здесь мир был иным. Воздух пах не пылью и ужасом, а влажным мхом, хвоей и неуловимой сладостью альпийских трав. Грозные и неприступные со стороны города горы здесь отражались в водной глади, становясь частью тихого совершенства.
Ранним утром трава у озера серебрилась от росы. Мириады капель висели на стеблях, переливаясь в косых лучах восходящего солнца, словно рассыпанные по бархату бриллианты. Влага была ледяной, и Венетии казалось, что капли звенят, ударяясь о камни. Этот воображаемый звон был единственной музыкой, нарушавшей благоговейную тишину. Девушка присела на корточки, провела ладонью по мокрой траве, и холод приятно обожгла кожу, пробуждая каждую клеточку, возвращая к жизни онемевшие от напряжения чувства.
Она коснулась воды. Пальцы погрузились в жидкий хрусталь, и озеро оказалось таким стылым, что кисть свело судорогой. Резкий, почти болезненный спазм пробежал по предплечью, заставив на мгновение задержать дыхание. Но эта боль напоминала, что Венетия жива, что тело все еще принадлежит ей, а не церемониям, страхам или чужой воле. Выпрямив спину, она решительно скинула платье. Тяжелая ткань, вышитая шелками, бесшумно упала на примятую траву, образовав у ног пестрый холм. Девушка осталась совершенно нагой; струйки утреннего воздуха ласкали кожу, вызывая мурашки. В этом жесте была глубокая символическая свобода. Она сбрасывала не просто одежду, а всю тяжесть последних недель — унижение, страх, непонятную отчужденность отца, гнетущее ожидание беды. Здесь, перед лицом вечных гор и бездонного неба, все это казалось мелким и преходящим.
Где-то запела птица, и ни один голос не присоединился к ней. Одинокая трель, чистая и высокая, казалось, пронзала саму суть утра. Какое-то время Венетия слушала, закрыв глаза, позволяя звуку омыть израненную душу. В этой песне не было ни страха, ни покорности — лишь простое, ничем не омраченное существование. Это был миг абсолютной гармонии, когда границы между ней и миром стирались. Она ощущала себя частью озера, гор и неба.
Набрав в легкие воздуха, напоенного ароматами хвои и воды, она взобралась на большой валун, отполированный до зеркального блеска бесчисленными приливами. Камень холодил босые ступни. Она постояла мгновение, вытянув руки над головой, чувствуя, как напрягаются мышцы спины. Позади лежал мир людей, долга и ужаса. Впереди — лишь чистота и забвение.
Венетия прыгнула.
На мгновение показалось, что мир превратился