Лия едва не подавилась чаем.
— Что?
— Хватит жить во лжи, — старик сжал губы. — Я достаточно насмотрелся на извивание червей эти дни. Шилов — не тот человек, которого я бы хотел видеть во главе компании. Ты тоже не доросла, — поднял он руку, — но в компании достаточно и младших партнеров, кто сможет продолжить дело моего сына. Это первая причина. Вторая — я хочу, чтобы мое наследие и наследие Андрея было в руках моей дочери и его жены, а не нагулянного на стороне щенка. Чтоб мои внучки… унаследовали все мое. И вчера я изменил завещание в полном объеме — ты моя единственная наследница. У Есении и Федора останется только то, что отдала им Марго — это я оспаривать не стану.
Лия не могла поверить, не могла переварить информацию.
— Шилов… так просто не отступит…
— И что он сделает? Поменяет ДНК племянника, Лия? У меня не будет внуков по крови, но у меня есть ты — дочь во всем. И внучки! — он с нежностью посмотрел на девочек. — Как бы там ни было с Вадимом, их ты уже не отдашь и не бросишь. Вы — моя семья, а не Еська и не ее сын. Если примете старика, конечно….
Лия обняла Всеволода.
— Не надо…. Я и так люблю вас….
— Знаю, — он прижал ее голову к груди, — знаю. И решение принял, дочка. Так что готовься к большому взрыву. Он последует очень скоро.
53
Ночью Лия уснула тревожным, неспокойным сном, уложив девочек. Все время в голове крутились слова Всеволода, попавшие в самую суть. Вечером, после ужина, когда старик разыгрался с Адрианой, которая прекрасно запомнила его, к Лие, читающей книгу на диване подсела Маргарита.
— Лия, это твой… папа? — тихо спросила она. Девочка гораздо более настороженно относилась к незнакомцам, однако Лия видела, что Всеволод ей нравился.
— Да, — кивнула она, — почти. Не всегда, Маргаритка, люди бывают родными по крови. Но когда они любят друг друга, это перестает иметь значение.
— Ади зовет его дедушкой….
— Ты можешь звать, как хочешь сама, — мягко ответила Лия, приподнимая руку, приглашая ближе.
Марго не заставила просить дважды — сразу нырнула к ней под бок, прижалась плечом к плечу, обняла за талию. Немногословная и закрытая, она тем не менее искала тепла и ласки — не просила словами, но принимала с радостью, когда давали. Вот и сейчас, стоило Лие только обнять её, перебирая пальцами волосы на голове — мягкие, шелковистые, — Марго даже прикрыла глаза, как кошка, мурчащая от удовольствия. Лия расчесала ей пряди пальцами — медленно, осторожно, — и девочка расслабилась полностью, уткнувшись носом в её плечо.
— А твоя мама? — тихо спросила она. — Когда она к нам приедет?
Лия замялась. За простым вопросом Маргариты явственно ощущалось обязательство. Конечно Надежда знала о девочках, конечно, спрашивала о них каждый раз, когда говорила с дочерью, да и сама она на рассказы не скупилась. Но обе женщины старательно избегали одной темы — а что дальше? И Лия понимала — мама злится, сильно злиться на нее. И имеет на это полное право.
Тогда, семь лет назад, она выгорела настолько, настолько закрылась от жизни, что вычеркнула из нее даже мать. Не могла, не хотела слышать и видеть боль в глазах Надежды — ту, что отражала её собственную. Не могла вытерпеть жалости и понимания — потому что жалость жгла, а понимание заставляло чувствовать себя слабой. Она вычеркнула мать из жизни — тихо, без скандалов: редкие звонки, короткие ответы, разговоры ни о чем. Надежда не давила — никогда не давила, — но Лия чувствовала эту боль через тысячи километров: в паузах, в невысказанных вопросах, в голосе, который старался быть бодрым. Мать жила своей жизнью, но всегда ждала только одного — ее возвращения. А она не могла вернуться. Той Лии, которая умела смеяться, любить, доверять, делиться — ее больше не было. Сначала ее старательно ломали, а после, когда казалось, что она возвращается, что снова имеет шанс на жизнь — убили окончательно.
А Надежда ждала. И каждый ее звонок за последние месяцы кричал об одном: пусти, пусти меня обратно в твою жизнь.
— Я не знаю, котенок, — тихо ответила Маргарите, машинально коснувшись губами волос.
— Она… — девочка вдруг вздохнула, — она не хочет познакомиться с нами?
Слова вскрыли сердце. Маргаритка заглянула в лицо Лие, одним своим вопросом выбивая почву под ногами.
— Почему? С чего ты так решила? — вздохнула Лия.
— Ну… — Марго покраснела, опустила глаза, ковыряя пальцем край пледа. — Ты… ведь с нами… и твой папа тоже… а мама… может, она не хочет… нас? Потому что мы… не её?
Вот и захлопнулась ловушка, думать о которой Лие не хотелось совсем.
— Ты ошибаешься, Марго, — она заставила себя говорить ровно. — Моя мама с радостью познакомиться вами, как только твой папа разберется со всеми проблемами…. Она будет рада знакомству, она уже знает вас обеих, и ждет, когда будет можно вас увидеть.
— Завтра? — подняла глаза девочка. — Она может приехать к нам завтра. Она же твоя мама, а ты…. — она вдруг осеклась и побледнела. — Лия, а ты?
Губы женщины пересохли от взгляда этих тёмных, умных глаз, в которых разгоралось понимание — быстрое, болезненное, как у взрослого: что Лия в этом доме тоже не навсегда, что она пришла помочь, а не остаться, что однажды может уйти, как уходят все, кто появляется в их жизни. Маргарита тяжело задышала — коротко, прерывисто, засопела носом, пытаясь сдержать слёзы, которые уже блестели на ресницах.
— Ты… ведь… уйдешь… — прошептала девочка. — Уйдешь, как мама…. Ты… — она вдруг резко вскочила с дивана. — Ты… — ее губы дрожали.
— Маргаритка, — Лия протянула к ней руку, но та отскочила в сторону. Адриана развалила очередной домик из кубиков, а Всеволод, поднял голову, сразу ощутив изменения в комнате.
— Ты уйдешь… — шептала девочка едва слышно, — ты…
— Послушай, Марго, — Лия встала, — пока я с вами… и…
— И все! Как только папа не сможет тебя держать — ты уйдешь! Так ведь? Так?
Она резко развернулась и вылетела из гостиной.
— Твою… — сквозь зубы прошипела Лия.
— А чего ты ожидала? — Всеволод подошел к ней. — Малышка у тебя умненькая, неужели ты не думала, что она поймет? Это Ади еще ничего не понимает…. Она-то тебя уже своей считает. А Марго все просекла. Или ты считала, что только у тебя есть чувства? Что только ты умеешь любить?
Лия закрыла лицо рукой,