– Ох, любимая! – Отто развернулся и обнял ее. – Клянусь, что больше не заговорю о своих чувствах, пока ты не будешь к этому готова. Я готов ждать сколько понадобится, хоть целый год!
– Но эта отсрочка вовсе не означает, что я скажу «да».
– Я понимаю. И буду ждать.
Он прильнул к губам Ульрики и стал жадно целовать, а потом они переместились в спальню, забыв про ужин.
31. Кража без взлома
В последующие пять дней Отто еще дважды вызывали к Наставнику, но он твердил, что ничего не знает, и убедительно разыгрывал беспокойство за пропавшую дочь. Куц становился все более раздражительным из-за того, что не мог припереть Отто к стенке. А когда Отто сообщил, что сделал Ульрике предложение (разумеется, умолчав о том, что согласия пока не получил), Куц едва не позеленел от злости, однако удержался от язвительных комментариев и даже выдавил дежурное поздравление. Вероятно, Роберт на допросе у своего Наставника держался одной линии с Отто (что, впрочем, было в его собственных интересах), потому что о Роберте Куц не спрашивал, и очная ставка с зятем, которой больше всего опасался Отто, так и не была назначена.
В понедельник на рассвете к нему нагрянули двое агентов, дабы убедиться, что он не прячет у себя дочь и бывшую жену. Подивившись про себя тому факту, что они догадались проверить его квартиру только спустя три дня, Отто изобразил нарочитую готовность помочь. Он распахнул дверцы шкафа, посоветовал агентам заглянуть под ванну, посетовал, что у него нет кровати, под которую можно было бы заглянуть – и все это с таким участливым выражением лица, что, уходя, агенты поблагодарили его за содействие. Закрыв за ними дверь, Отто хохотал как ненормальный и долго не мог остановиться.
В четверг, в предпоследний день зимы, установилась теплая ясная погода. Снег почти растаял, асфальт стремительно просыхал под лучами солнца, в воздухе запахло весной.
Ульрика взяла отгул, заехала за Отто на своей «скромной» черной машине, стоившей как хорошая квартира, и они поехали за город. Долго гуляли по парку, разговаривали на отвлеченные темы: обсуждали течения живописи, ближайшие выставки, планы на лето (у Отто планов не было, а Ульрика собиралась навестить пожилых родителей, живущих в соседней провинции). Отто ждал, что она предложит ему к ней присоединиться, но приглашения не последовало, а он не стал напрашиваться. По внутреннему наитию они старательно избегали личных тем. Ульрика не спрашивала про Агнес и Уну, а Отто обходил молчанием всё, что, по его разумению, могло трактоваться Ульрикой как попытка повлиять на ее решение. Возможно, именно поэтому они отлично провели время: вдоволь нагулялись, пообедали в таверне, где подавали вкусные стейки на углях, а потом поехали к Ульрике.
Назавтра возобновлялись занятия в Институте. Странно было после трехнедельного перерыва вновь встать за мольберт. Часть навыков успела растеряться, желание рисовать так и не появилось. Когда господин Курвуази спросил, каковы успехи Отто в создании новой картины, тот невнятно пробормотал что-то про поиск нового сюжета и про то, что почти все каникулы проболел. Отто был рассеян, почти не слушал объяснений преподавателя, а когда рисовал с натуры, наделал столько ляпов, что Курвуази отчитал его за невнимательность.
Рассеянность Отто объяснялась тем, что он решил проникнуть в квартиру Уны и целый день гонял в голове эту мысль, прикидывая, насколько безопасной будет такая вылазка через неделю после ее исчезновения. За квартирой могли либо наблюдать, либо уже нет. Узнать это можно было только отправившись туда. Если он нарвется на агентов, то пустит в ход заготовленную ложь, которая, хотя и не обелит его полностью, однако позволит избежать неприятных последствий. Оставалось придумать убедительный предлог, и в этом-то заключалась главная проблема.
После Института Отто наспех поужинал, взял ключи от квартиры Уны и отправился в очередной раз нарушать Правила. Когда он подошел к дому Уны, уже полностью стемнело, что было ему на руку: в темноте сложнее проследить за человеком, особенно одетым во все черное.
На всякий случай выждав некоторое время, Отто с уверенным видом человека, которому нечего скрывать, пересек двор и вошел в подъезд, в котором, судя по тишине, никого не было. Впрочем, агенты могли дежурить возле самой квартиры. Задрав голову, Отто посмотрел на площадку пятого этажа, но никого не увидел и стал осторожно подниматься, готовый в любой момент дать деру.
Входная дверь квартиры была опечатана. Отто растерянно уставился на бумажную ленту с жирной печатью, не понимая, что с этим делать. Оставаться снаружи было опасно. В любой момент мог появиться кто-то из соседей и сообщить куда следует. Нужно было или уходить, или доводить начатое до конца.
Отто сорвал ленту, вставил ключ в замок, быстро вошел внутрь и захлопнул дверь.
В квартире стояла кромешная темнота. Включать свет было рискованно, но Отто предусмотрительно захватил фонарик. С минуту он стоял неподвижно, пытаясь уловить малейшие колебания воздуха, хотя и понимал, что в опечатанной квартире никого нет. Потом снял пальто и ботинки и, включив фонарик, на цыпочках прокрался в гостиную.
Воспоминания нахлынули на него внезапно и яростно; Отто не ожидал, что это будет так сильно и так больно. Замерев посреди комнаты, он вдыхал знакомые запахи, вглядывался в призрачные очертания мебели, выхватываемой из темноты лучом фонарика, и старался удержать рвущиеся наружу рыдания. Вот стол, за которым они с Уной ужинали в тот вечер, когда пришли Агнес и Роберт. Вот мягкое кресло у окна, в котором он по утрам пил кофе. Вот шкаф с книгами, которые они с Уной читали поочередно, а потом обсуждали, споря и отстаивая свою точку зрения. Вот полка, уставленная фотографиями Агнес разного возраста, от едва научившейся ходить малышки до взрослой девушки.
Эта квартира, озаряемая зримым и незримым присутствием Уны, всегда была средоточием тепла и уюта; здесь пеклись пироги, собирались гости, отмечались праздники, составлялись планы на отпуск. Это был их семейный мирок, любовно и тщательно лелеемый.
Теперь здесь пахло пылью и запустением. «Ничего уже не будет как прежде», – внезапно осознал Отто. Осознал так отчетливо, словно заглянул в хрустальный шар гадалки и узрел свое будущее.
Под влиянием порыва, возможно, чтобы еще сильнее разбередить душевную боль, он прошел в спальню, где не был с того дня, когда его сбила машина. Здесь пахло Уной – ее духами, ее телом. Отто зарычал, словно раненый зверь, от нестерпимого желания вновь обнять