– А, так вы знаете, какой сегодня день!
– Десятое марта. Прошел ровно месяц, как меня выпустили.
– И вы, конечно, помните, под какое условие вы вышли?
– Конечно. Но мои отношения с Ульрикой позволяют надеяться…
– Ваши отношения с госпожой Мамё не настолько серьезны, чтобы вы могли…
– Простите, но это не так, – перебил Отто.
– Что? – Бруно недоуменно моргнул.
– Я не успел вам рассказать… Мы подали заявление в загс. Регистрация двадцать пятого марта. Мы просили, чтобы нас расписали побыстрее, но там такая очередь…
– Подтверждение. – Бруно протянул руку и нетерпеливо пошевелил пальцами.
– Вот.
– Что ж. Ловко. – Бруно пробежал справку глазами и швырнул ее на стол. – Мои поздравления.
– Спасибо. Я непременно пригласил бы вас на свадьбу, но мы решили обойтись без торжества.
– Еще бы! В вашей ситуации неуместно устраивать показательное шоу.
– Что вы имеете в виду?
– А то, что вы наверняка обвели госпожу Мамё вокруг пальца! Вряд ли речь идет о взаимной любви. Вам позарез требовалось жениться, и вы воспользовались первой встречной… – увидев выражение лица Отто, Наставник осекся и замолчал.
– Попрошу вас, господин Куц, – угрожающе произнес Отто, – не делать столь оскорбительных, а главное – безосновательных выводов. Мои отношения с Ульрикой – мое личное дело, и не вам судить о моих чувствах к ней. Наш брак не будет формальным: это всё, что вам следует знать. Можете присылать своих проверяющих хоть каждый день, хотя вряд ли они получат доступ в нашу спальню – это было бы верхом неприличия, и даже вы вряд ли на это пойдете. После регистрации брака я перееду к Ульрике, поэтому муниципальная квартира к концу марта освободится. Кстати, моя невеста ничего не знает об условии моего освобождения. Она согласилась стать моей женой не под воздействием силы и не из-за желания меня спасти, а добровольно и без всяких уговоров с моей стороны. Когда я делал ей предложение, мною двигали лишь чувства к госпоже Мамё, а отнюдь не корыстный интерес. Согласен, подача заявления ровно через тридцать дней после освобождения выглядит подозрительно, но иногда случаются счастливые совпадения. Когда мне вменили в обязанность найти жену, не скрою – я сразу подумал об Ульрике, с которой уже был на тот момент знаком и которая понравилась мне с первой встречи. Вы сами, господин Куц, дали мне пригласительный билет на лекцию, которую она читала, и я благодарен вам за то, что вы способствовали моему знакомству с этой прекрасной женщиной. Но я не искал с ней встреч намеренно, я не шантажировал ее и не принуждал к свиданиям, напротив – вначале я всячески пытался отговорить ее от отношений со мной, зная, что не смогу ей дать того, что она заслуживает. Однако моя успешная аттестация позволила мне надеяться, что я стану художником, начну прилично зарабатывать и стану достоин своей жены.
– Что ж, если так, то я, конечно… – промямлил Куц и вновь замолчал, съежившись под горящим от негодования взглядом Отто.
– Надеюсь, в связи с новыми обстоятельствами мне полагается отсрочка от повторного тюремного заключения? Учитывая, что я располагал крайне сжатым сроком по выполнению вашего условия, однако выполнил его – или всё равно что выполнил, – вы могли бы ходатайствовать о предоставлении мне такой отсрочки до конца текущего месяца.
– Посмотрим, что я смогу сделать, – буркнул Бруно. – Ничего не обещаю, но может получиться, учитывая, что вы больше не общаетесь с бывшей женой, то есть фактически выполняете и второе условие своего освобождения.
– И тот факт, что Уна бесследно пропала, а я тут не при чем, также может способствовать…
– Не решайте за тех, кто способен сделать это и без ваших предположений! – вспыхнув, перебил Бруно. – Можете идти, господин Рейва. Не вздумайте завтра прогулять занятия, как вы это сделали сегодня.
– А что насчет отсрочки?
– С вами свяжутся.
Хотя ситуация выглядела неопределенной, Отто знал, что бояться нечего. Свобода была у него в кармане. Им действительно не к чему придраться: с Уной он не видится, к ее исчезновению отношения не имеет, подал заявление в загс… Да его поощрять впору, а не арестовывать. Отличную речь он толкнул, да еще так вдохновенно, с таким праведным возмущением, так превознес Ульрику и свои чувства к ней, что и сам успел поверить в их искренность. Бедняга Куц: какое у него было лицо!..
Отто поймал такси и поехал за Ульрикой, чтобы обсудить с ней планы на послезавтра. Свой день рождения он намеревался отметить соответственно обстоятельствам: в хорошем ресторане и
Восемнадцатого марта морской пейзаж был готов. Не надеясь на собственное мнение, Отто отвез пейзаж в Институт и после занятий показал господину Курвуази. Преподаватель долго разглядывал холст, поворачивая к свету и от света, и наконец выдал лаконичное мнение:
– Весьма неплохо.
– Вы действительно так считаете? Или говорите из вежливости?
– Я думал, вы достаточно хорошо меня знаете, господин Рейва. Я когда-нибудь хвалил кого-то из своих учеников из вежливости?
– Простите, я не хотел вас обидеть. Просто не ожидал, что вы дадите такую высокую оценку …
– Оценка невысока: на троечку. «Неплохо» – понятие растяжимое. Скажем так: могло быть хуже, учитывая, что вы осваиваете технику самостоятельно. Однако есть и недостатки, притом серьезные.
Отто не смог сдержать вздох разочарования. Преподаватель зорко взглянул на него из-под спущенных на нос очков и предложил:
– Если готовы к критике, могу пройтись по картине более детально.
– Я для этого и привез ее, чтобы вы указали недостатки. Хочу довести технику до совершенства, а для этого необходимо беспристрастное мнение профессионала.
Курвуази установил холст на мольберт и в течение последующих десяти минут не стеснялся в оценочных выражениях. По мере того как Курвуази говорил, Отто всё отчетливее видел свои недоработки, которых до этого момента просто не замечал.
Впрочем, о полном фиаско речь не шла. Курвуази был не только профессионалом, но прежде всего – преподавателем, заточенным на поиск огрехов. Критиковать вошло у него в привычку: он делал это ежедневно на занятиях. Отто утешал себя тем, что обывателю, незнакомому с технической стороной дела, пейзаж показался бы весьма приличным и явно написанным не рукой начинающего художника. В финале нелицеприятного монолога Курвуази смягчился и сказал, что у Отто, безусловно, есть потенциал, что он должен продолжать набивать руку – если, конечно, ему не жаль красок и холстов, – и даже если двадцать следующих работ окажутся посредственными, двадцать первая непременно удастся.
Всю дорогу домой, стоя в переполненном автобусе и прижимая к себе сверток с холстом, Отто