Впрочем, разница все-таки была. В прошлый раз он вышел из этой камеры и отправился домой, а в этот раз если и выйдет, то домой вряд ли попадет. Ему даже не сказали взять вещи – плохой знак.
«За что меня забрали? Всё складывалось хорошо, даже Куц от меня отстал, а уж он-то никогда не упустит возможность… Неужели нашли Уну и Агнес? Да, могли. Тогда впереди очная ставка, и если их заставили сознаться, я пойду как соучастник побега. Не поэтому ли Носач и Крепыш забрали картины? Если за мной следили, когда я ходил к Уне, тогда они знают, что я вынес картины, а это косвенное доказательство моей причастности к ее исчезновению, хотя с другой стороны… Нет, буду стоять на своем: картины я сам нарисовал, и точка. Пусть попробуют доказать обратное! Ни в коем случае нельзя признаваться, что их Уна написала. Ульрика подтвердит, что я пишу маслом: она видела мои наброски и тот морской пейзаж… Ульрика! Господи, он совсем забыл про Ульрику. Она с ума сходит от беспокойства, не понимает, куда я подевался и что произошло. А если ее тоже арестовали? Она – моя невеста, значит, ее точно будут допрашивать и на работу могут сообщить… Это конец. Она мне этого не простит».
Какое-то время Отто сидел неподвижно, сжавшись на тощем матраце и обхватив себя руками. Потом его начала бить нервная дрожь, усиливаемая холодом и сыростью. Зубы стучали так, что грозили раскрошиться друг о друга. Мышцы вначале ходили ходуном, а потом их свело судорогой – ощущение не из приятных, но Отто безропотно принял эту боль, посчитав ее своеобразной репетицией перед ожидаемыми пытками.
Он не знал, сколько просидел вот так, поскуливая и слизывая слезы со щек. Должно быть, прошло несколько часов, но ему не приносили ни еду, ни питье. Впрочем, он всё равно не смог бы проглотить ни кусочка, а что до воды – она текла из крана, но Отто пребывал в таком оцепенении, что дойти до раковины было равносильно тому, чтобы пешком дойти до Луны.
Он сделал всё, чтобы вновь не оказаться здесь, и все же он здесь. Отто думал об этом снова и снова, гоняя мысль по кругу, удивляясь извращенной капризности фортуны и несправедливости, допущенной высшими силами, управляющими его судьбой. Он не хотел доискиваться до причины ареста, справедливо полагая, что всё выяснится на первом же допросе. У него просто не осталось сил проанализировать свои поступки и понять, в чем же он прокололся.
Отто ждал, чутко прислушиваясь, не раздадутся ли в коридоре шаги или голоса, одновременно страшась и надеясь их услышать. Скорее бы закончилось это мучительное ожидание! Пусть что угодно – допрос, ссылка на Остров, даже казнь – но хоть какая-то определенность.
Наконец лязгнул замок, дверь распахнулась. Отто вскочил, позабыв о сведенных судорогой ногах, и тут же стоном рухнул обратно на койку.
– Что с вами? – грубо спросил конвоир. – Паралич разбил со страху?
– Кто вы? – пробормотал Отто, испуганно глядя на него снизу вверх.
– Идемте.
– Я не могу встать…
– Даю две секунды, чтобы подняться.
Стиснув зубы, Отто заковылял по длинному коридору мимо бесконечного ряда камер. Когда они достигли лестницы, процесс пошел быстрее: конвоир пребольно тыкал Отто в спину, если тот запинался на очередной ступеньке, придавая процессу эффективное ускорение.
В кабинете (не в том, где месяцем ранее Отто подписывал бумагу об освобождении, а в более просторном и отлично обставленном) за массивным столом сидели трое в штатском, и одним из них был Бруно Куц. В углу кабинета за пишущей машинкой застыла в ожидании секретарь-машинистка.
Конвоир толкнул Отто к стулу, стоящему посреди кабинета, и вышел.
Взгляды присутствующих устремились на Отто. Незнакомцы смотрели хмуро, а Куц слабо улыбался, и вид у него был слегка помятый. «Ему, наверное, досталось из-за меня, – догадался Отто. – Возможно, теперь снимут с должности. Бедняга Куц…».
Поскольку мужчины продолжали хранить молчание, он стал исподтишка осматривать кабинет. Взгляд его почти сразу уперся в картины Уны, разложенные на дополнительном столе. В груди у Отто похолодело. Он сглотнул и быстро отвел глаза.
– Вижу, вы начинаете понимать причину своего ареста, господин Рейва. – сухо сказал седой жилистый мужчина в сером френче, по виду – главный над остальными.
Пишущая машинка ожила и затарахтела.
– Я… – просипел Отто и, прочистив горло, сказал громче. – Нет.
– В самом деле? Мне показалось, вы узнали это, – мужчина кивком указал на картины.
Второй в штатском – бритый и мерзкий лицом – наклонился и что-то прошептал френчу на ухо, поведя глазами на секретаршу.
– А, да. Мне показалось, вы узнали эти картины, – поправился френч.
– Они мои, но я не понимаю, какое отношение…
– Отвечайте кратко и по делу!
– Извините, – испуганно пробормотал Отто, втянув голову в плечи.
– В каком смысле – ваши? – вкрадчиво спросил лысый. – Вы их купили? Вам их подарили?
Отто понимал: если сейчас начать лгать, то придется лгать до конца, а это повлечет неприятные последствия. Впрочем, последствия его ждут в любом случае – даже если он будет говорить только правду.
– Картины мои в том смысле, что я их написал, – выпалил он. Брови лысого изумленно взлетели.
– Да вы талант, господин Рейва! – хохотнул он.
Френч тоже рассмеялся, и только Куц сидел с таким выражением лица, словно его уже ничто и никогда не смогло бы развеселить.
– Впрочем, талантливый человек талантлив во всем, – глумливо продолжал лысый. – В бытность свою писателем вы сочиняли неплохие вещи, однако я и представить не мог, что за четыре месяца переобучения можно достичь такого уровня мастерства, чтобы писать маслом полноценные картины.
– Ну-ну, господин Фейми, – вмешался френч, – не будем строить предположений. Выслушаем самого господина Рейву. Возможно, его талант художника развивался параллельно с талантом писателя, проявившись задолго до начала переобучения.
Отто чувствовал, что его заманивают в ловушку, и судорожно искал способ ее избежать, однако мозг был слишком измучен, к тому же стрекочущая машинка действовала на нервы и мешала думать.
– Мы ждем, господин Рейва, – напомнил френч.
– Я не понял вопроса, – пробормотал Отто, облизав пересохшие губы. – Повторите, пожалуйста.
– Господин Тобольски имел в виду, что вы, возможно, рисовали и раньше, еще до Правил. Иными словами, когда были писателем. Это действительно так?