– Пытать? – отсмеявшись, повторил френч. – Да, можно и так сказать. Готовьтесь: будет больно. Он распахнул дверь и кого-то позвал.
Ульрика, чеканя шаг, пересекла кабинет и села на диван, стоящий в простенке между окнами. Она была бледна и сосредоточена. Ее волосы были гладко зачесаны и сколоты шпильками, губы сжаты, на лице застыло отстраненное выражение, во взгляде читалась холодная решимость. На Отто она не смотрела, словно его и не было в комнате.
Вначале он ничего не понял. Он просто рад был ее видеть, рад, что она жива и здорова, что они не причинили ей вред…
Но когда френч заговорил с нею, в мозгу Отто словно вспыхнула лампочка, он задохнулся от ужасного предположения, которое не могло быть правдой, однако обретало пугающе правдоподобные очертания, подтверждая его худшие опасения, от которых десять минут назад он отмахнулся как от совершенно невозможных.
– Госпожа Мамё, я надеялся, что ваше присутствие не понадобится, но ваш несостоявшийся жених прискорбно несговорчив. Вас не затруднит повторить то, что вы уже рассказывали ранее? Надеюсь, это вдохновит господина Рейву на чистосердечное признание.
– Пять дней назад Отто Рейва показал мне картину…
– Эту? – френч продемонстрировал Ульрике морской пейзаж. Она кивнула и продолжила:
– … и сказал, что это он ее написал. Я не поверила.
– Почему?
– Пейзаж, хотя и посредственный, написан профессиональным художником. Отто таковым не является. И кроме того… – Ульрика запнулась.
– Продолжайте.
– Мне показалось, я узнала руку художника. Точнее, художницы.
– Ее имя?
– Уна Льярве.
Отто охнул и попытался заговорить, но из горла вырвалось лишь хриплое сипение.
– Почему вы решили, что пейзаж написала Уна Льярве? – спросил френч.
– Я видела работы Уны Льярве раньше, еще до Правил, когда они выставлялись на вернисаже. И запомнила, в какой технике она пишет. Дата на пейзаже не смогла меня обмануть.
– Десятое марта сего года, да. Экспертиза показала, что пейзаж написан около шести месяцев назад. Ульрика кивнула, глядя прямо перед собой.
– Вы сказали господину Рейве о своих подозрениях?
– Если бы я это сделала, то спугнула бы его. Я догадывалась, что он планирует сделать. Догадывалась, что эта картина – не единственная, которую он собирался выдать за свою. Требовалось усыпить его бдительность, и я сказала, что хочу показать пейзаж коллеге, – она иронично улыбнулась, – чтобы узнать мнение профессионала. Господин Рейва не принял в расчет, что я сама – профессионал, и мой опыт позволяет не только отличить фальшивку от оригинала, но и определить уровень мастерства, а иногда даже руку художника – при условии, что ранее я уже сталкивалась с работами этого автора.
– И тогда вы забрали пейзаж и выполнили свой долг, в очередной раз доказав свою преданность нашему общему делу.
Ульрика снова кивнула.
– Не каждая женщина решилась бы на такой шаг. Вы ведь собирались выйти замуж за Отто Рейву, причем бракосочетание было назначено на сегодня.
– Не думаете же вы, что я всерьез собиралась связать себя с этим человеком? – фыркнула Ульрика и наконец посмотрела на Отто.
В ее взгляде он прочел такое презрение, что опешил от изумления, хотя вообще-то пора было перестать удивляться чему-либо, происходящему в этом кабинете.
Зачем же вы дали ему ложную надежду, если не собирались выходить за него замуж? – полюбопытствовал френч.
– Я хотела проучить его за то, что он решил воспользоваться мной в корыстных целях. Я ведь знала, под какое условие его освободили: прочла в аттестационной характеристике. Его обязали жениться – и его выбор пал на меня! Сомнительная честь… Хотя надо отдать господину Рейве должное: он был весьма убедителен. Иногда я почти верила, что он и в самом деле в меня влюблен. Но потом он смотрел на меня этим своим расчетливым взглядом, и морок рассеивался. Когда мы подали заявление в загс, господин Рейва настолько осмелел, что не постеснялся обсуждать со мной выгоды, которые принесет ему этот брак. Он не стесняясь говорил о том, что я поспособствую его устройству на выгодную должность, ведь муж не может зарабатывать меньше жены. Это было так унизительно, что я едва сдерживалась, чтобы не послать его к черту. Но я рада, что мне хватило терпения довести всё до конца и разоблачить его намерения.
Отто смотрел на нее со все возраставшим изумлением. Как она может так спокойно, а главное – так убедительно лгать? Не она ли сама на их первом свидании предложила свою помощь в обустройстве его профессионального будущего? Не она ли сулила ему всевозможные выгоды, если он согласится с ней встречаться? Он страстно желал остановить поток этой лжи, рассказать, как всё обстояло на самом деле, как она сама преследовала его вначале. Но его никто не стал бы слушать. Выступление Ульрики напоминало хорошо режиссированный спектакль, в которым не было места случайным репликам и отхождению от сюжетной линии.
– Кроме того, – продолжала она, – я знала, что он продолжает любить Уну Льярве.
– Он вам об этом говорил?
– Прямо – нет. Да и не стал бы он так рисковать. Но каждый раз, когда он упоминал в разговоре бывшую жену, его взгляд и интонация… – Ульрика пожала плечами. – Словом, всё было ясно без слов.
Френч взял со стола и показал ей увеличенную фотографию Уны, конфискованную носачом.
– Вот косвенное доказательство вашей правоты, госпожа Мамё, – сказал он. – Всё то время, что вы встречались с господином Рейвой, в его квартире хранилось вот это.
– Значит, я правильно сделала, что не поверила ни единому слову этого лжеца и негодяя.
– И когда вы собирались расставить все точки над «i»?
– Если бы не арест господина Рейвы, я бы просто не явилась в загс, вот и все. Но я была уверена, что его арестуют – у меня не было сомнений в справедливом возмездии, уготовленном всем нарушителям Правил. Я уверена, что картины, которые господин Рейва пытался выдать за свои, написаны его бывшей женой. Еще не родился человек, способный обвести вокруг пальца Ульрику Мамё!
Ульрика горделиво вскинула голову, ее ноздри трепетали, глаза метали молнии. Охваченная праведным гневом, она была прекрасна, и Отто испытал искреннее сожаление, что эта женщина не будет ему принадлежать. Он должен был ненавидеть Ульрику за то, что она его предала, однако испытывал восхищение ее проницательностью и умелой игрой – гораздо более умелой, чем его дилетантские потуги.
– Это всё, госпожа Мамё.