Для этой своей книги Александр Петрович составлял огромную картотеку византийцев, которые занимали какие-то важные или просто заметные должности. А поскольку о рядовых византийцах, то есть о простом византийском народе, в хрониках и посланиях речи не шло, то можно сказать, что он просто собирал картотеку на всех известных византийцев. Эта картотека располагалась в огромной конфетной коробке. А византийцев он переписывал на совсем крохотных бумажных листочках, размером в половинку спичечного коробка. Когда я смотрел на эту коробку, мне было страшно, что она сгорит, пропадет, намокнет, поднимется ветер и разметает эти крохотные бумажки. “Почему карточки такие маленькие? – спросил я Каждана. – Большие лучше, они крепче, и их можно нанизать за штырь”. – “Большие – это соблазн написать туда что-то еще, кроме имени и источника, – сказал Каждан. – И тогда в этой картотеке вообще не разберешься. А так только алфавит имен”.
Однажды, занимаясь в Историческом музее, я выяснил имя одного писца, который был не просто писец, но еще и художник-миниатюрист, а также автор так называемых книжных стихотворений. Был такой особый жанр – нечто среднее между предисловием и посвящением. Никакой художественной и даже исторической ценности эти вирши не представляли, как мне кажется. Просто чистая риторика, белиберда. Мне трудно написать это слово – белиберда. Усилие я сделал над собой, потому что мы привыкли думать, что всё, покрытое пылью времен, само по себе прекрасно, высокохудожественно и глубокомысленно. Но это, разумеется, совсем не так. Знаменитый Виктор Никитич Лазарев – кстати говоря, автор “Истории византийской живописи” – сказал замечательную вещь: “В XIV и XV веке в Италии тоже были плохие и даже очень плохие художники. Сам факт, что перед тобой картина раннего Возрождения, ничего не говорит о ее качестве”. Это мне пересказывала его ученица Ирэн Александровна Андреева, искусствовед, дизайнер и народный депутат начала 1990-х. Так что вот.
Однако этот Памфил Георгий, миниатюрист, писец и автор книжных стихов, несомненно существовал в начале XIV века и отметился своим существованием в рукописи, каталожный номер такой-то. И на очередном семинаре я спросил Александра Петровича: “Писец-миниатюрист – самодеятельный поэт не нужен?” – “Нужен”, – сказал он и занес это имя в свою картотеку, причем записал его перьевой ручкой, которую обмакнул в пузырек с чернилами. Тонкий красивый почерк. Зачем он делал так, я не знаю, но выглядело это очень приятно.
Помню фразу Каждана о каком-то европейском византологе: “Это несерьезный ученый, у него монографий больше, чем статей”. У самого Каждана статей было великое множество. Кстати, мой друг Игорь Чичуров взял тему своей дипломной работы из статьи Александра Петровича “Григорий Антиох. Жизнь и творчество одного чиновника”.
* * *
Александр Петрович давал на прочтение книги из своей библиотеки. Вот Аза Алибековна Тахо-Годи – нет, но зато она разрешала приходить к себе домой, извините, к себе и к Алексею Федоровичу Лосеву, и читать книги, сидя в их библиотеке хоть целый день. У Александра же Петровича был большой блокнот, взявший книгу почитать должен был своей рукой написать ее название и расписаться. А потом, отдавая, вычеркнуть. Очень просто, удобно, надежно и ни капельки не обидно.
Как-то зашел разговор о древнерусской литературе, и Каждан сказал фразу, которая меня несколько озадачила. Кажется, разговор начался с Дмитрия Сергеевича Лихачева, с его тогда еще новой книги “Поэтика древнерусской литературы”. “Книга Лихачева «Текстология», – сказал Каждан, – хорошая. Серьезный солидный труд. А вот «Поэтика древнерусской литературы» какая-то странная”. – “А почему?” – спросил я, приготовившись к интересному разговору. “А потому что никакой древнерусской литературы не было, – сказал Каждан. – Это всё выдумки. Сами смотрите. Что такое древнерусская литература? Это одна летопись, да, да, одна в нескольких не слишком-то различающихся вариантах. Это множество переводов с греческого: жития, поучения, хроники, энциклопедии. Несколько собственных житий и поучений, которые, как вы сами можете убедиться, почти точные копии греческих оригиналов, ну, или во всяком случае, под огромным влиянием – версии своего рода. Ну и, конечно, «Слово о полку Игореве», практически единственный оригинальный текст. Вот и всё. Какая же это литература?” Надо сказать, я был этим несколько ошарашен, и мы все тоже – и Игорь, и Миша. Не то чтоб мы были такие ура-патриоты, но все равно это казалось нам как-то уж слишком радикальным.
Честно говоря, я до сих пор не знаю правильного ответа. Хотя, конечно, если считать, что древнерусская литература есть (а она все-таки, разумеется, есть) и что к ней принадлежит весь корпус этих самых византиноподобных версий, о которых говорил Каждан, то есть житий и поучений, то все равно окажется, что византийская литература в десятки раз обильнее древнерусской – просто даже количественно. Одних богословских сочинений в византийскую эпоху какое-то неимоверное количество, 167 томов греческой патрологии, то есть одних только отцов церкви. Плюс к тому во много раз больше житий, множество исторических сочинений всякого рода, масса риторики, писем, проповедей, а также настоящей художественной прозы, так называемых романов. Не говоря уже о стихотворстве, которого в древнерусскую эпоху не было вообще.
Я шел домой, и мне было обидно за средневековую русскую литературу. “Вот ведь невезение какое! – думал я. – Единственный по-настоящему оригинальный текст – «Слово о полку Игореве» – и тот сохранился в поздней копии XVII века, да и та сгорела, так что остались только копии с копии, как жалко. Ну и ладно! Зато в XIX веке врезали!”
* * *
В следующем году мы читали другого автора – Евстафия, “Взятие Фессалоники”. Был такой эпизод в истории крестовых походов в 1185 году, и сам Евстафий назывался Солунским, то есть Фессалоникийским. Он был крупнейшим филологом, комментатором Гомера и Пиндара, видным богословом, историком и писателем.
Эта книга была интереснее, чем хронография Феофана. Кипение византийской политики. Личности, предательства, заговоры, интриги, убийства. Настоящий средневековый боевик, изложенный, впрочем, весьма утонченным языком. Каждан объяснял нам, что в византийской стилистике есть один воистину замечательный прием: употребление одного и того же слова в разных значениях в одном и том же предложении. Для того чтобы нам стало ясно, Александр Петрович привел строчку какого-то советского поэта: “Он сходит со сцены, уставший от сцен”. То есть слово “сцена” употреблено совершенно в разных значениях, но – рядом. “Вот так, – говорил он, – в византийской стилистике постоянно”. И приводил примеры уже по-гречески. Я бы привел еще один русский пример: “В ту зиму