Каждан рассказывал о таком замечательном свойстве византийской эстетики, как (говоря его словами) статуарность. Византийцы любили красивую застылость. Во время ритуальных проходов императора по столице он несколько раз застывал в торжественной позе, и вся его свита тоже застывала, каждый по-своему держа мечи, жезлы и штандарты. И вот тут-то народ и должен был любоваться на эти, как говорилось уже в XIX веке, живые картины. То есть не движущаяся процессия, а именно застывшая группа была главным предметом восхищения и обожания. Каждан приводил пример из разбираемого нами текста Евстафия. Император, восхищаясь своей то ли внучкой, то ли племянницей, говорил: “Ты наша статуэточка”. Но мне хотелось возразить именно касательно данного слова. Статуя в этом тексте – agalma, но происходит это слово от глагола agamai, что значит “любоваться, восхищаться”. Так что в этой статуе, поскольку она обозначена именно этим словом, подчеркивается не статуарность (как в латинском “статуя” от глагола stare, что значит “стоять”), а именно предмет восхищения. Тем более что слово agalma отнюдь не единственное в греческом языке для обозначения статуи (самое распространенное в византийскую эпоху – это andrias, то есть “человечек”). Так что, возможно, император, произнося слово agalma, имел в виду вовсе не статуэточку, а нечто вроде “свет очей”, “восхитительная”. Но тут мы опять возвращаемся вот к этой вот игровой многозначности византийского литературного стиля, поэтому возражать Александру Петровичу я не стал – боялся сам запутаться.
Было еще три запомнившихся момента.
Первый – про слово “толерантность”. “Никита Хониат, – рассказывал Александр Петрович о византийском историке той эпохи, брате афинского митрополита Михаила (оба были близки к Евстафию), – был не просто выдающимся писателем и при этом хитрым царедворцем. Его отличала большая толерантность. Он умел ладить со всеми, с представителями разных сил и партий, и никого при этом, во всяком случае вслух или в своих писаниях, не осуждая”.
Вот тогда – в 1971 году – я впервые в жизни услышал слово “толерантность”. Именно услышал, а не прочитал. И разумеется, понял его не так. Мне казалось, что Каждан по своей византийской привычке изобрел хитрющий неологизм. Потому что я услышал это слово как “талейрандность” – от Талейран (Talleyrand). Это был знаменитый французский деятель, сначала революционной, а потом наполеоновской эпохи, чье имя стало синонимом беспринципности и хитрожопости. То есть я решил, что Александр Петрович таким манером сравнивает Никиту Хониата с Талейраном, – и забыл об этом. Через много-много лет, когда толерантность стала моднейшим словом, я вернулся умом к этому эпизоду и понял, что толерантность – это просто терпимость. В том числе и терпимость ко злу, потакание злу, безразличие ко злу. Сейчас-то “толерантность” употребляется исключительно в положительном смысле: нам хоть плюй в глаза, а мы все равно очень толерантные.
Но еще смешнее другое. Перелистывая один словарь, а именно “Словарь иноязычных выражений и слов, употребляющихся в русском языке без перевода”, авторы Бабкин и Шендецов, вдруг вижу: “Tolе́rant, франц. терпимый, снисходительный. «Он шуткою говорил мне, что я так tolе́rant, что он почти подозревает меня на деле быть Talleyrand, то есть, разумеется, фальшивым и скрытным». П. А. Вяземский, письмо А. И. Тургеневу, 5 июля 1819 г.”. То есть тогда на семинаре у Каждана я, выходит, всё понял в общем-то правильно.
Еще один забавный эпизод. В сочинении Евстафия, естественно, упоминается император Андроник I Комнин – тот самый, в шестьдесят пять лет женившийся на тринадцатилетней вдове убитого им племянника. О нем мне рассказывал Игорь Чичуров в первый день нашего знакомства.
“Андроник – узурпатор и тиран, все современники писали о нем с ненавистью или брезгливостью, – говорил Александр Петрович. – Эта традиция перешла и в историографию. Практически все историки оценивают Андроника именно так, как его оценивали современники. И только один историк середины ХХ века, а именно немец Георг Штадтмюллер писал об Андронике очень сочувственно и чуть ли не любовно. Писал, что это крупный государственный деятель, который в своей важной работе натыкался на интриги, на ненависть элиты и непонимание широких, так сказать, византийских масс. А так-то он был ой-ой-ой какой замечательный. Вот такая странная штука!” – сказал Александр Петрович.
Но при этом Штадтмюллер, говорю я это уже от себя, был серьезным исследователем, автором фундаментальных работ по ранней истории Албании и вообще крупным восточноевропеистом. А вот это почти что панегирическое отношение к Андронику Комнину он высказал в своей монографии о Михаиле Хониате, епископе Афин; книга была издана в 1934 году.
Мы с Игорем Чичуровым решили все-таки разобраться, в чем дело, и нашли ответ на вопрос о странных симпатиях Штадтмюллера: он был крупным чиновником в министерстве просвещения при нацистах.
Это неправда, что жизнь проста. Она еще проще, чем нам кажется. К сожалению, это относится не только к быту, но и к историческим концепциям.
Наконец, еще был один забавный случай – касающийся уже меня лично. В книге “Взятие Фессалоники” среди прочих персонажей описывается некий чиновник грузинского происхождения. Там это указано совершенно однозначно. И написано, в частности, что он носил “шапку, которую обыкновенно носят грузины”. И дальше шло подробное описание типичной грузинской кепки, которая крепко обхватывает затылок, дальше эдаким блином вздымается над ушами и спускается на лоб. Из чего я сделал вывод, скороспелый, разумеется, и скорее забавный, чем научно обоснованный, – что знаменитая грузинская кепка есть некоторый гибрид из европейского кепи и вот этого вот описанного Евстафием старинного грузинского головного убора, и, возможно, именно в этом секрет такой популярности этой кепки в нынешней Грузии.
Недолго думая, я написал об этом небольшое сообщение, как бы маленький научный доклад, и послал в оргкомитет научной студенческой конференции в Тбилиси. Тем более что я там всех знал и в Тбилиси на такой же конференции уже был год назад. Я получил приглашение, но потом то ли у меня что-то случилось, то ли ехать мне расхотелось, но на конференцию я не поехал и, как сказали мне мои товарищи, правильно сделал. Потому что грузины специально пригласили меня на эту конференцию, для того чтобы порвать в мелкие клочья мой доклад и меня заодно. Конечно, они были правы. Это было просто эдакое занятное сопоставление, годное разве что для застольной беседы, но уж никак не для научной конференции. Выходит, и я был прав, что не поехал. Избежал скандала. Но тезисы моего доклада были опубликованы в Тбилиси, и Миша Бибиков написал что-то вроде рецензии