Однажды она приехала к нам делать уборку как раз тогда, когда моя мама была на даче вместе с папой и Ксюшей, разумеется. Мама, не задумываясь ни о чем, довольно строго дала мне наставления, которые я должен был передать этой Любе, касательно пылесоса, раковины, ванной и кухни, ну и всё такое. Я ее тогда увидел в первый раз в жизни. Она была небольшого роста, не так чтобы худенькая, но при этом чертовски гибкая. Умела садиться на шпагат, что тут же продемонстрировала безо всяких с моей стороны просьб. Сделала уборку и ушла. Но я на всякий случай взял у нее телефон. Рассказал Андрюше Яковлеву. “Как думаешь, даст?” – спросил он. Я, честно говоря, был смущен его вопросом. Даже слегка возмущен. Но не потому, что в этом вопросе содержался абьюз и харассмент – тогда мы и слов таких не знали. Я совсем не возмутился, что он насчет незнакомой девушки такие надежды питает. Меня возмутило совершенно другое: девушка-то, хоть у меня с ней ничего не было, но все равно как бы моя. Моя мама ее наняла уборку делать. И наша семейная знакомая ее порекомендовала. Чего ж ты губу раскатываешь? Сам знакомься с какой-нибудь другой девушкой и намечай такие бесстыжие планы! Но, разумеется, я ничего такого не сказал. Наоборот, я сказал: “А почему бы, собственно, и нет? Не исключено. Ухаживай, очаровывай! – и прибавил из Евангелия: – «Толцыте, и отверзется вам»”.
Андрюша отнесся к этому делу очень серьезно и через пару дней сообщил, что в газете “Труд”, где он работал, сотрудникам выдали, как он выразился, кремлевский заказ.
Ага. Кремлевский, значит, заказ. И что он, значит, коробку с этими деликатесами принесет, а я, значит, чтобы вызвонил эту Любу. Хм. Но – друг все-таки. Ладно.
Сказано – сделано. Мы сидели на кухне втроем, пили водку “Stolichnaya” (то есть экспортного розлива) и закусывали дефицитной копченой колбасой и даже, представьте себе, красной икрой. “Ух ты!”, – сказала Люба. “А то, – сказал я. – Это Андрюше в редакции дали специальный заказ для особо отличившихся журналистов. Андрюша у нас журналист”, – я погладил его по плечу.
“Кремлевский заказ!” – сказал Андрюша и поднял палец. “Кремлевский, кремлевский, – сказал я и спросил: – Любочка, ты знаешь, что такое кремлевский заказ?” – “Догадываюсь”, – весело сказала она. Потом мы долго сидели на диване в кабинете моего папы и смотрели концерт по телевизору, причем эта Любочка из далекого северного города С., а было ей всего девятнадцать лет, то сворачивалась клубочком, сидя между нами, то клала голову мне на колени, а ножки вытягивала на колени Андрюше, но мы, полнейшие ослы, совершенно не ловили намека (наверное, все-таки ловили, но бессознательно побаивались таких опытов). Андрюша вдруг начал нарочито громко зевать и сказал: “Ой, времени уже одиннадцатый час, мы все так устали, да и выпили”. – “Да и кремлевским заказом подзаправились”, – съехидничал я. “Как-то спать хочется. – сказал он. – Давайте укладываться. Тем более что мне завтра рано вставать”.
Получилось так, что я постелил ему в отцовском кабинете, ей в родительской спальне, а себе, разумеется, в своей комнате. Все быстренько сбегали в ванную и разбежались по комнатам.
Но меня вдруг почему-то взяло зло. Я вышел на кухню. Там на столе стояла грязная посуда. “Отчего же я так злюсь? – спросил я сам себя. – Ну неужто из-за того, что уборщица, которой платит моя мама, не убрала со стола? Это же просто смешно. А злюсь я потому, что мой любимый друг Андрюша за баночку красной икры, 300 грамм копченой колбасы и бутылку хорошей экспортной водки сейчас будет срывать, так сказать, цветы удовольствия в моем доме, будет иметь девушку, которая хотя и не моя ни в каком смысле, но уж и не его точно. За кремлевский заказ хорошие девчонки не дают!” – произнес я чуть ли не вслух. Но при этом я понимал, что устраивать скандал, вытуривать Андрюшу или вести комсомольские лекции на темы морали – глупо и нелепо. Поэтому, чтобы успокоиться, я стал стаскивать посуду со стола в раковину. Хотя какая, честно говоря, посуда? Пяток тарелок, три чашки, рюмки и стаканы. Смешно. Я, однако, открутил кран и стал эту посуду мыть. И вдруг сквозь шум воды услышал крик Любы: “Не надо! Не мой посуду! Я сама всё вымою. Завтра утром всё вымою!” Но я продолжал брякать тарелками, теперь уже немножко нарочито. “Не надо!” – кричала она на всю квартиру, наверное, совершенно сбивая кайф у Андрюши, который лежал в соседней комнате и ждал, покуда всё затихнет. “А если ты такой, я могу прямо сейчас вымыть!” – закричала она и через секунду показалась в дверях кухни, закутанная в одеяло, потому что ночной рубашки у нее, разумеется, с собой не было. “Брысь!”, – крикнул я. Она убежала. Я продолжал злобно тереть вилки и ножи, а она продолжала кричать из комнаты; “Всё! Хватит, а то обижусь!”
Я домыл посуду. Было-то этой посуды всего ничего. Вытер руки и прошел в спальню. Там горела прикроватная лампочка. Люба лежала, натянув одеяло до подбородка. Спальня с кабинетом соединялась матовыми стеклянными дверями. Я искоса видел, что в кабинете, где я уложил Андрюшу, всё еще горит свет. “Чего ты развопилась?” – сказал я, присаживаясь на табурет рядом с кроватью. Она стала что-то лопотать – что совершенно необязательно мыть посуду ну прямо сразу и что если я такой строгий, то пусть бы я ей сразу сказал, когда мы вышли из-за стола. “Сказал бы: мой посуду – и пошел бы со своим другом телевизор смотреть. А ты меня повел в комнату, а потом спать укладывать, – и справедливо добавила: – Так что я вообще не поняла, зачем я здесь”. “Зачем? – удивился я. – Хм… Это вопрос философский. А ты сама как думаешь?” Вместо ответа она вдруг взяла мою руку и затащила ее к себе под одеяло, прикрыла глаза и романтически прошептала: “Ты и я. Как это странно”. И в эту самую минуту я услышал, как в кабинете злобно щелкнул выключатель. Там погас свет и демонстративно заскрипел диван. Андрюша повернулся на бок и даже изобразил что-то вроде храпа.
“Ничего странного, – ответно прошептал я. – Сосчитай до ста и приходи в мою комнату”. Зачем считать до ста? А затем, что я хотел дать Андрюше еще один шанс. Но