Часов в шесть утра, когда мы с Любой еще лежали в моей комнате, я услышал, как Андрюша поднимается, ходит по кабинету – это было стенка в стенку, – потом забулькал унитаз, зажурчал кран в ванной, и, наконец, стукнула входная дверь.
Я отправил Любу досыпать в спальню, а сам был так смущен обидой, которую нанес своему лучшему другу, что даже не среагировал на ее предложение продолжить после завтрака. Тем более что она была девушкой отнюдь не “вербальной”, а – me Hercle! Non est concubina sine lingua Latina! – скорее “гестуозной”, то есть жестовой, мимической. Она не предложила это простыми и ясными словами или хотя бы нежными взглядами, а стала застилать постель, принимая при этом разные красивые позы. Но меня мучила совесть. Я скоро ее выпроводил и бросился звонить Андрюше. Извиняться. И получил от него целый поток упреков. “Я же тебе друг, – говорил он, – а не какая-то шпана вроде твоих дворовых приятелей”.
Потому что у меня помимо Андрюши и Алика, помимо Саши Жукова и Андрюши Юданова, наконец, помимо факультетских друзей была еще компания дворовых друзей-соседей. Это и вправду была чудовищная шпана, дети и внуки эстрадных артистов. Это были заплеванные и замусоренные квартиры, и это были ну совершенно свободные нравы.
Я перед Андрюшей извинялся всячески, но не совсем искренне. Я чувствовал, что в его упреках сквозила обида за кремлевский заказ. Невысказанная, разумеется, мы же интеллигентные люди – но от этого еще более явственная.
Телефончик Любочкин я не забыл и однажды привел ее к Кольке на чердак. Мы сели за стол, пили чай с конфетами, чинно мизинчики оттопырив. И вдруг Любочка, роясь в своей сумке – ища то ли сигареты, то ли пудреницу – достала фотографию размером с открытку. “Смотрите, ребята, какое мне фото подружка дала”, – сказала она. Бог мой родимый! На этой фотографии была голая девушка, которая пристроилась лежать на мотоцикле, а ее со страшной силой обласкивали два байкера, все в коже и металле. “Здорово, правда?” – сказала она. “Офигеть”, – хором сказали мы с Колькой.
Но тут наш разговор прервала Люся, вот эта самая то ли помощница, то ли сотрудница, то ли дальняя родственница Колькиной мамы. Она внезапно пришла, с недовольным видом стала что-то готовить, мыть посуду, ходить туда-сюда. Я так разозлился, что даже ушел, а Любочка попросила разрешения остаться, сказав, что ей до общежития фирмы “Заря” не доехать, уж больно далеко и холодно. “Идет! – сказал Колька. – Ты, главное, не бойся – шепнул он мне на прощание. – Всё будет нормально. Я девочку не трону. Я ее в проходной гостиной уложу”. Хотя наутро он мне позвонил – из автомата, не поленился на улицу выйти! – и сообщил, что она сама к нему пришла.
“Смешная такая, – говорил Колька. – Пришла и сказала: а давай сделаем так, как будто это не серьезно, а просто игра”. – “Зачем игра?” – якобы спросил он. “Чтоб Денис не обиделся”, – якобы объяснила она. Но я и не обижался.
Мы с ней еще несколько раз встречались. Было очень мило, приятно и беззаботно. Но потом случилась история вовсе странная, хотя и с хорошим концом. Вернее говоря, безо всякого конца, но без плохого, уже спасибо. Мне вдруг пришло извещение на посылку из города С., куда вернулась Любочка после того, как ее московская экспедиция ничем не кончилась. Она не смогла ни на нормальную работу устроиться, ни в нормальный техникум поступить, ни нормального парня подцепить с перспективой на замужество. Прощаясь, мы договорились, что она будет писать мне письма. “Москва, К-6, до востребования”. Это почтовое отделение было прямо в доме, где я жил. Но поскольку наше прощание было очень легким, как-то на бегу, безо всяких слов вроде “Я тебя никогда не забуду” или “Это были прекрасные мгновения”. Никто, ни она, ни я не сказали ничего подобного. Не говоря уже про слова обиды с ее стороны и жалкий лепет оправданья – с моей. Просто “Привет!”, “Пока!”, “Я тебе напишу письмо!”, “Пиши до востребования!” Всё.
Поэтому – из-за легкости прощания – а может быть, не поэтому, а просто по своему вечному разгильдяйству и наплевизму…
* * *
Слово “наплевизм” я впервые услышал от Николая Алексеевича Федорова по моему адресу. Как-то раз на кафедре он сказал в моем присутствии: “Надо оградить первокурсников от общения с Денисом Драгунским”. – “Почему?” – удивилась Аза Алибековна. “Потому что он воспитывает их в духе безыдейности и наплевизма”. – “Как это воспитывает? – пожала плечами Аза Алибековна. – Это вы должны их воспитывать. А он в крайнем случае может повлиять. Ну а вы, как куратор первого курса, боритесь с этим влиянием”. И она из-за своих толстых-претолстых очков подмигнула мне…
* * *
Вот из-за этого самого наплевизма я не проверял письма, как и в тот раз, когда был в Ленинграде с учебной поездкой и Кира сказала, что напишет мне письмо до востребования. Но наплевизм странным образом оказался сильнее моей страстной и болезненной любви к Кире. Хотя, возможно, наплевизм мог маскировать протест, нежелание – и с Кирой, и с Любочкой.
* * *
…Поэтому, каждый день по два-три раза проходя мимо дверей нашего почтового отделения, я ни разу не удосужился зайти и спросить, нет ли мне чего-то до востребования.
Но когда я получил извещение на посылку из города С., я всё понял и прямо похолодел. Любочка в моих мыслях вдруг претерпела странную метаморфозу – из лихой и разгульной девчонки превратилась в “униженную и оскорбленную”. У меня сердце заныло от жалости, вины и раскаяния. Я представил себе, что Любочка забеременела. Писала мне письма. Письма приходили назад. Потом она в ужасных нищенских условиях родила ребенка, ребенок скоро умер, она завернула его в намоченную водкой пеленку и прислала его мне в посылке. О, если б вы знали, с каким страхом и ужасом, со слезами пополам с тошнотой я вскрывал кухонным топориком этот маленький фанерный ящик, который, конечно же, казался мне похожим на детский гробик. Вжих! Отлетели гвозди, и моему взору предстали укутанные в солому банки с вареньями из разных северных ягод, а также вяленая рыба, вяленое мясо и ласковое письмо от той самой женщины, библиотекарши, которая дружила с мамой и папой и однажды у нас останавливалась на пару дней и рекомендовала нам Любочку как помощницу по дому.
В заключение надобно признаться, что встреча с Любочкой происходила на фоне других моих страстных влюбленностей, в том