Пражская Директория изначально хотела вести войну исключительно при помощи наемных войск. Уже 16 июня Турн с 3000 пехотинцев и 1100 всадниками выдвинулся из Праги по направлению к границе. Наемники были намного более боеспособными, чем местное ополчение. Именно поэтому глава правительства 25 июня предложил ландтагу довести численность завербованных солдат до 12 000 пехотинцев и 4000 кавалеристов, полностью отказаться от созыва ополчения и собрать вместо него чрезвычайный налог.
Если бы война продлилась недолго, богемские финансы были вполне способны справиться с таким вызовом. Однако, согласно представлениям того времени, сражение в открытом поле считалось чудовищным риском. Никто не думал о том, что постоянные марши (губительные для благосостояния страны), недостаточное питание и суровая зима вызовут более серьезные потери, чем сражение. Кроме того, благодаря поддержке Протестантской унии [9], география которой позволяла ей оперативно привлечь на службу новых наемников, Богемия смогла бы быстрее восполнить возможную убыль, чем ее противник, запертый в юго-восточном углу Империи. Объем налоговых поступлений составлял немногим более 60 000 флоринов, и этого должно было хватить на содержание наемной армии. В действительности в Праге вскоре стала ощущаться сильная нехватка денег, но главной причиной этого была местная бесхозяйственность — Вильгельм фон Руппа однажды в разговоре с пфальцским посланником открыто назвал финансовую ситуацию «безнадежно запутанной». Значительная часть налоговых поступлений шла на выплаты чиновникам. Деньги, направленные на содержание армии, сперва проходили через множество рук, что также не способствовало их приумножению.
Главная проблема заключалась в том, каким способом денежные суммы распределялись среди солдат. Сначала полковники — своеобразные военные импресарио — получали большие авансы. Полностью на их усмотрение оставался вопрос о том, как и кем они будут комплектовать свои полки, как будут одевать, вооружать и кормить солдат. Полковник получал фиксированную сумму за каждого солдата в месяц, причем регулярно проводились проверки численности боевого состава полка. Считалось, что численность солдат между смотрами остается неизменной. Проверки должны были проводиться ежемесячно — по идее, наниматель был напрямую заинтересован в том, чтобы устраивать их как можно чаще. Во вспомогательных богемских, моравских и силезских частях смотры действительно проводились регулярно, но в главной армии их устраивали лишь после зимней кампании, а также изредка после серьезного боя. Причиной этой халатности было то простое обстоятельство, что большинство богемских генералов владели одновременно собственными полками. Чем дольше откладывалась проверка, тем масштабнее оказывалась их личная выгода: деньги, которые предназначались погибшим или заболевшим солдатам, они могли просто положить себе в карман. Гогенлоэ в богемской армии принадлежали один пехотный и один конный полк; его постоянно обвиняли в алчности и полном отсутствии совести. Но у него — как и у Турна, Сольмса, Кински, Фельса, Каплира, позднее обоих князей Ангальтских — были приятели среди членов Директории, которые в порядке дружеской услуги постоянно отодвигали сроки проверки.
Полковники извлекали выгоду из того обстоятельства, что расчетное жалование солдата было выше реального. Вторая возможность получить прибыль существовала благодаря тому, что они сами устанавливали выплату всем офицерам полка. Однако главным источником дохода были «мертвые души»: благодаря отсутствию проверок в списки включали целые группы солдат, которые уже давно покинули полк. Ведение войны в результате превратилось в весьма прибыльный гешефт. Обманывать государство вовсе не считалось зазорным, более того, это вызывало восхищение в узком кругу посвященных. Красноречивее всего говорят цифры: силезский полк обходился в 2700 флоринов в месяц, моравский — в 3000, в то время как богемский — в 3500 флоринов.
Прямым следствием расточительности стали огромные задержки с выплатой жалованья. На 31 января — через примерно полгода после начала войны — они достигли уже 492 000 флоринов и росли каждый месяц еще на 210 000. 15 августа 1619 года солдаты богемских полков собрались в открытом поле, «дабы посовещаться, как они могут сами помочь себе». Прибывшего к ним Колонну фон Фельса встретили ругательствами, все увещевания Турна оказались напрасными. В конечном счете Гогенлоэ удалось договориться с солдатами: пехота довольствовалась обещанием выплатить задолженность, кавалеристы избрали комитет, который отправился в Прагу, чтобы проконтролировать выполнение обещаний.
Повсюду в новом богемском олигархическом государстве царили посредственность, узость мысли и убожество. Богемские дворяне смотрели на происходящее с невыразимой самоуверенностью. Они гордились славой предков, по сравнению с которыми сами являлись не более чем мелочью. Во всем движении 1618 года не было ни единой черты, которая напоминала бы национальный подъем эпохи Гуситских войн. Крестьяне видели, как нежно господа в Праге заботятся о своем кошельке, и оставались равнодушными к происходящему. Удивленно, а позднее недовольно смотрели на новых правителей и горожане. Лишь армия могла в этой ситуации дать надежду на успех начатого дела. Однако в ней сверху донизу царили зависть, неприязнь, бездарность и тупость. Воспоминания об этой эпохе более, чем о какой-либо другой, должны заставлять богемских дворян потупить взор и краснеть.
Покинем на некоторое время Богемию, чтобы посмотреть, какие меры после дефенестрации принял император. Маттиас благодаря своему тихому, добродушному нраву и в полном согласии со своим министром Клеслем был склонен скорее к мирным переговорам, чем к войне. Колебания, промедления, нерешительность всегда являлись его характерными чертами. Эти привычки доселе помогали ему преодолеть все невзгоды, и он мог быть уверен в успехе, превосходя своих противников терпеливой готовностью ждать благоприятного момента. В этой дипломатии не было ничего оригинального, Маттиас лишь копировал своего предшественника [10], с успехом применявшего ее на протяжении всей своей долгой жизни. Каждый раз, когда Маттиас брался за оружие, он делал это лишь для виду. Почему же угроза, которая столь часто оказывалась эффективной в прошлом, не могла сработать и теперь? В Вене начали громко бряцать