Во мне сидят тысячи слов, что копились пять долгих лет. Они ждут выхода. Они хотят быть озвученными.
Я должен сказать, как она прекрасна. И как сильно я люблю её.
Открываю рот, чтобы начать фонтанировать приятностями.
— Ты плохо выглядишь, — вырывается из меня очередная хрень.
Браво, Разумовский! Мастер красного слова!
— А ты как всегда галантен, — сухо усмехается Мари.
— Что с тобой?
— Ничего, — ворчит, плотнее закутываясь в плед.
Прикладываю ладонь к её лбу — горячо. Лава. Кипяток.
— Ты заболела?
— У Лерки в садике эпидемия ветрянки. Карантин. Ты бы тоже шёл отсюда, заразишься.
— Я в детстве переболел. А Лера как?
— Прекрасно. На ушах стоит, — чуть улыбается, и от её улыбки мне привычно сносит голову.
— Так, всё с тобой ясно. Иди-ка ты в постель.
— Какую постель, Демид, ты с ума сошёл? У нас дедлайн, проект нужно закончить!
— Ты горишь, Мари!
— Нет, это сроки мои горят. Я не могу сейчас валяться без дела. Я должна работать.
— И что ты сейчас там поработаешь с квадратной головой? Много толку от тебя будет? Иди. Ложись. Ты пила жаропонижающие?
— Нет, от них в сон клонит. Нельзя спать.
— Почему?
— Лерка дома. Кто присмотрит?
— Я присмотрю.
— Ты? — Округляет глаза. — Вот ещё! Ни за что!
— Мари, ты можешь хоть раз со мной не пререкаться, а сделать так, как я прошу? Температуру нельзя переносить на ногах. Хочешь, чтобы всё затянулось на месяц? И тогда точно хана всем твои грандиозным планам и важным проектам.
Марина выдыхает. Сдаётся. Всплеснув руками, разворачивается в сторону спальни. Уходит, волоча за собой плед.
Иду на кухню.
Лера сидит за кухонным столом. Рисует фломастерами и косится на меня. Сосредоточенно, изучающе. И с подозрением.
— Как ты себя чувствуешь?
— У меня пятнышки, — вытягивает руку.
— Да, беда… Голова не болит?
— Нет, только у мамы болит. Я слышала, как она плакала.
— Плакала?
— Угу, — кивает. — Ты не будешь мою маму обижать?
— Не буду.
— Мама тебя боится. Она мне не говорит. Но боится.
— Откровенно говоря, это я боюсь твою маму.
— Зачем? — Фыркает Лерка и смеётся. — Мама же — девочка! А девочки не бывают страшными! Мама никогда никого не обижает, — говорит она уверенно и тут же возвращается к рисованию, будто разговор исчерпан.
Рассматриваю девчушку, опираясь бедром о столешницу.
И во мне что-то надсадно клокочет.
Моя дочь…
Лоб Маринкин, нет сомнений. Глаза карие, но не совсем Маринины. Мои? Носик — маленькая пуговка, чуть вздёрнутая на кончике. Точно Маринкин. Упрямый подбородок — мой.
Я ищу в ней себя, как будто этим могу наверстать потерянные годы. Вцепиться. Привязать.
С трудом заставляю себя отвернуться. Лезу по шкафам в поисках кружки.
— Лер, а где у вас стаканы?
— Здесь, — тычет пальцем в шкаф над раковиной. — Моя с зайцем. Мамина с котиком. Ты можешь взять зелёную без рисунка. Она скучная. Если хочешь, она будет твоей.
— Хочу, — с трудом сдерживаю улыбку.
Сердце скребётся от нежности, от боли и… Абсурдности момента.
Я за эти годы стал чужим даже самому себе, а этот ребёнок уже присваивает мне личную чашку.
Ставлю чайник.
Моя дочь сидит в двух метрах от меня. И понятия не имеет, кем я ей прихожусь.
— Как тебя зовут? — Вдруг спрашивает Лера.
— Меня? Э… — Так, для «папы» рановато, да? — Демид.
— Демид, а ты умеешь рисовать?
— Ну… Палку, кружок, глаза.
— А дом?
— Дом — да. С окошками и дымом из трубы. Классика. Дома я умею рисовать отменные. Я больше тебе скажу, я даже умею их строить.
— А пони?
— Нет. Пони — это уже высшая лига. Я не дорос.
Лера кивает, будто принимает это как честный ответ. Снова что-то черкает на бумаге.
— У тебя нос такой…
— Какой?
— Ну… Не злой. У одного дяди в магазине был злой нос. Дядя ругался на кассира, и его нос делал так, — Лера пальцами хватает себя за ноздри, растягивая их и возвращая в исходной положение. — А у тебя не злой.
Я моргаю. Усмехаюсь.
— Спасибо. За мой нос никто меня ещё не хвалил.
Чайник выключается. Наливаю воду в стакан, растворяю порошок, размешиваю.
— Лерчик, посиди пару минут, ладно? Я проведаю маму.
Лера, не отрываясь от рисунка, кивает.
Захожу в спальню.
Плотные шторы закрыты, создавая в комнате полумрак.
Марина, сжавшись под плечом в комочек, спит. Щёки пылают, ресницы мелко подрагивают.
— Мари, — присаживаюсь на край постели, осторожно трогаю её за плечо. — Марина, открой на минуту глазки. Я принёс жаропонижающее.
Она размыкает веки, привстаёт.
Подбиваю за её спиной подушки, чтобы было удобнее. Помогаю сделать первый глоток — горячо, но она терпит.
— Гадость редкостная, — морщится.
— Согласен. Но температура — ещё хуже.
Марина делает ещё пару глотков.
— Почему ты плакала? — Озвучиваю вопрос, который меня сейчас беспокоит.
— Когда?
— Лера сказала, что ты плакала.
— Нет. Лера фантазирует. У меня просто слезились глаза. Температура. Светочувствительность. Сам понимаешь.
— А если честно?
Она отводит взгляд в сторону.
— Если честно? — Слабо усмехается. Вбирает в себя воздух, словно готовится к прыжку. — Я просто устала, Демид. Не сегодня. Не от температуры. Вообще. Устала каждой клеточкой своего тела и души. Я только встаю — и уже всем должна. Я должна быть сильной, весёлой, терпеливой, внимательной. Должна работать, заботиться, помнить о прививках, о сроках, о счётах, о запеканке в духовке. Я должна быть мамой, другом, опорой, проект-менеджером, водителем, клоуном, врачом, педагогом и просто… Сильным, ответственным взрослым. А я одна. И если я слягу — всё посыпется. Никто не подхватит. Никто не поддержит. Мне нельзя болеть, нельзя срываться. Нельзя просто посидеть в тишине и признаться себе, что иногда… Иногда мне очень-очень страшно. Что я не железная, как пытаюсь себя убедить. Что мне бы хотелось просто приложить голову к чьему-то плечу и знать — меня поймают и поддержат, если я вдруг не выдержу. Ребёнок — это не работа. Не проект. Его нельзя отложить. Он есть всегда. Плохо тебе или хорошо, есть у тебя силы, или ты пуста до последней капли. Ребёнку всегда нужна мама. Мне нельзя быть слабой. Мне нельзя болеть, нельзя расслабиться. Я должна быть в режиме боевой готовности. Чтобы всё успеть. Чтобы просто быть хорошей мамой для своей дочери.
Смотрю на неё во все глаза.
Такая хрупкая, уставшая. Но в ней столько внутренней силы…
Забываю, как дышать. Ком вины встаёт поперёк горла.
Она не просит о помощи. Но каждый её вдох