— И всё равно идёшь на это?
— Не иду. Уже в самом центре. Осталось только не сгореть.
Он посмотрел на меня — и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на страх.
— Зачем ты меня позвал? — спросил он резко, будто пытался сбросить напряжение.
— Чтобы ты пустил слух.
— Слух? — переспросил он, приподнимая бровь. — На Уолл-стрите слухи — как споры грибка. Распространяются в тёплой тьме, в пыли ковров, в шепоте за закрытыми дверями.
— Именно.
— И какой слух?
Тогда сделал паузу. За окном вспыхнула реклама — ярко-синяя вспышка, осветившая его лицо сбоку.
— Pareto неплохо заработал на этом скандале. Пусть все об этом узнают.
— Заработал? Ты имеешь в виду…
— Да. Наш ход в Малайзии. Мы предсказали падение MDB. Вложились. Вышли с прибылью.
Он замер. Где-то вдалеке щёлкнул лифт. Двери открылись. Закрылись. Тишина.
— Ты хочешь, чтобы это стало известно… неофициально, — сказал он.
— Именно. Пусть почувствуют запах. Пусть начнут охоту.
— А если охота обернётся против тебя?
— Тогда сразу стану не добычей, — ответил, глядя в окно, где отражался мой силуэт на фоне огненного города, — а охотником.
Пирс медленно кивнул. Взял со стола ручку. Записал что-то на салфетке. Поджёг уголок зажигалкой. Пламя на мгновение вспыхнуло — ярко, жадно — и погасло, оставив чёрный след.
— Слух начнётся завтра, — сказал он. — К полудню весь Уолл-стрит будет знать.
На это спокойно улыбнулся.
За окном зажглись огни Бруклина. Они отражались в реке, как рассыпанные монеты. Город дышал. А я — уже горел.
Тонкий запах озона висел в воздухе — следствие недавнего дождя, стукнувшего в стекла небоскрёбов, как пальцы бродячего музыканта по барабану. Город после ливня дышал тяжело, влажно, будто вынырнул из тёмной воды. На подоконнике осталась лужица — прозрачная, дрожащая, в ней отражалась вывеска бара напротив, размазанная, как масляная краска. Сергей стоял у окна, чувствуя прохладу стекла сквозь ладонь. Пальцы слегка онемели — не от холода, а от напряжения.
Пирс сидел за столом, ссутулившись, будто тяжесть слов легла ему на плечи. Его руки лежали на раскрытой папке — бумаги были чуть помяты, края загнулись от частого перелистывания. Он поднял глаза. В них — не гнев, не страх, а что-то глубже. Предчувствие.
— Ты… хочешь это обнародовать? — спросил он, и голос его дрогнул, как струна на старом рояле. — Вы сошли с ума?
Не ответил сразу. За окном мигнул фонарь, погас, вспыхнул снова. Где-то внизу, на улице, капало с козырька — кап-кап-кап, ритмично, как отсчёт времени.
— Мы сделали ставку на падение малайзийского ринггита, — сказал наконец, не поворачиваясь. — Через опционные контракты USD/MYR, через NDF, через короткие позиции по гособлигациям. И купили CDS, как будто ждали краха.
— И вышло?
— Чистая прибыль — около 200 миллионов долларов.
Он побледнел. По лицу будто прошёлся ледяной ветер. Пальцы сжали край стола.
— Вы хотите, чтобы весь мир узнал, что «Касатка» — ты, Сергей Платонов — заработал на чужом крахе? На беде целой страны?
— Именно.
— Тогда вас сожгут. На костре. Без суда. Без следствия.
— Прекрасно знаю, как уже сказал.
— Тогда зачем? Зачем рушить то, что строилось годами?
Медленно отошёл от окна. Подошёл к столу. Сел напротив. Взял в руки его ручку — тяжёлая, металлическая, с выбитым логотипом банка. Покрутил в пальцах.
— Потому что огонь, который мы разожгли, — слишком слаб, — сказал тихо. — Он трещит, но не жжёт.
— Люди уже называют вас последней честной душой на Уолл-стрит
— И это слишком чисто. Слишком… пресно.
— Что ты хочешь?
— Хочу, чтобы пламя вспыхнуло по-настоящему.
Он смотрел на меня, как на безумца. Или как на того, кто видит дальше.
— Ты хотите, чтобы тебя ненавидели?
— Вовсе нет, а хочу, чтобы меня заметили. Чтобы меня боялись. Чтобы имя «Институт Дельфи» звучало не как имя аналитической группы, а как имя оракула. Как в Дельфах. Как голос, который слушают президенты.
— Но для этого нужно доверие
— А доверие — не только в чистоте. Оно — в силе. В решимости. В способности менять реальность.
Он замолчал. Где-то в зале щёлкнул таймер — включилось освещение. Холодный свет упал на бумаги, на его лицо, на мои руки.
— Ты не понимаешь, — прошептал он. — Сейчас весь Уолл-стрит в огне. Люди кричат о привилегиях, о несправедливости. Банкиры — враги. А ты… ты единственный, кого не трогают. Ты — исключение.
— И сам его разрушу.
— Зачем?
— Потому что исключение — не лидер. Лидер — тот, кого боятся, но к которому идут за правдой. Даже если она горькая.
Он провёл ладонью по лицу, будто пытался стереть усталость.
— Ты хочешь ускорить процесс.
— Не хочу ждать десятилетия, как другие институты. И не собираюсь медленно копить доверие. А хочу, чтобы его вынудили доверять.
— Это рискованно.
— Риск — это топливо. Без него огонь не разгорится.
— А если ты сгоришь?
— Тогда сгорю. Но Дельфи останется.
Он смотрел в стол. Потом — на меня. Медленно кивнул.
— Ты… можете попросить кого-то другого, да?
— Могу.
— Хорошо. Тогда сделаю это.
* * *
Через несколько дней по новостным лентам пронёсся взрыв.
«Парето Инновейшн получила огромную прибыль от кризиса в Малайзии…»
Слово «Парето» звучало как выстрел. А дальше — тишина. Потом — шум. Потом — крик.
Где-то в Бруклине зазвонил колокол церкви. Где-то в Лондоне — хлопнула дверь. Где-то в Токио — вспыхнул экран.
А сам в тот момент стоял у окна. Смотрел на город. И знал: огонь, который разжёг, уже не потушить.
Он только начинал пожирать всё вокруг.
* * *
Тонкий запах дождя просачивался сквозь щель в окне — влажный, земляной, с лёгкой горечью асфальта. Город дышал тяжело, будто после бега. Где-то внизу капало с карниза — кап-кап-кап, как метроном, отсчитывающий время до взрыва. Я сидел в кресле, спиной к свету, чувствуя, как прохлада стекла касается шеи. На столе — чашка с остывшим чаем, его аромат уже выдохся, осталась лишь горькая плёнка на поверхности.
Экран ноутбука светился, как костёр в пещере. Заголовки ползли один за другим — острые, ядовитые, с привкусом предательства:
«Сергей Платонов, раскрывший скандал MDB — тайно заработал сотни миллионов?»
Пирс действительно