Наплевав на вбитые с детства правила, я, раздеваясь на ходу и бросая одежду где попало, иду в душ. Долго стою под прохладными струями, уткнувшись лбом в гладкую плитку, но вода, стекающая по телу, не приносит облегчения напряжённому телу. Ощущение, будто каждый, даже самый маленький мускул окаменел, готовясь выдержать грядущий удар судьбы.
Уже даже не задаюсь вопросом, почему я? Почему все шишки достаются только мне? Я же всегда была такой осторожной, как можно было так вляпаться?
Я такая неудачница, что у меня везде крах: и в профессиональной сфере, и в интимной.
Мысли снова возвращаются к Косте.
Что я сделала не так? Ещё вчера мы мило разговаривали по телефону, планировали встречу, а сегодня он так подло и лживо отправляет меня на обочину.
Я умру старой девой в окружении сорока кошек.
Вполне реальная перспектива, если так посмотреть.
Наверное, уже даже не стоит и пытаться исправить ситуацию с личной жизнью. Очередной провал с каждым разом всё сильнее бьёт по самооценке и уверенности в себе.
Резко вырубив воду, вылезаю из ванной и, разглядывая себя в зеркало, стараюсь беспристрастно оценить то, что вижу.
Лет до двадцати я считала себя красивой. Вслух я, конечно, этого не произносила, чтобы не слышать от мамы: «Не задирай нос, и покрасивее найдутся». Хвалить у нас дома было не принято. И всё же, втайне от мамы я крутилась перед зеркалом и находила себя очень ничего.
И вот как я ошибалась.
Пока единственный, кто реально готов был со мной переспать, это Корельский.
Я гоню от себя воспоминания о его наглом поведении, о том, как он это делал. Уверенно, не колеблясь, задирал юбку, трогал меня там…
Чёрт!
Психанув, заворачиваюсь в банное полотенце и, оставляя мокрые следы, отправляюсь в кровать. Может, хоть сон прочистит мне мозги. Выспавшаяся я соображаю намного лучше.
Как назло, снится мне всякая муть, не очень разборчивая, но вязкая и тягостная, оплетающая меня своими путами и не позволяющая проснуться. Сначала я отказываюсь на крошечном пятачке суши посреди бескрайнего моря и паникую, что выхода нет . Эта фраза так и звучит в голове голосом Корельского. Потом оказываюсь у шезлонга, на котором лежит Ярослав. Я разглядываю мощное загорелое тело, плоский живот, длинный кривой шрам… Этот шрам снова и снова приковывает моё внимание, вызывая тревожное чувство. Вдруг картинка сменяется, и я вижу свои руки, залитые кровью, и начинаю задыхаться. В глазах темнеет на секунду. Я будто моргаю, а открыв глаза, вижу перед собой дверь, а сзади на меня наваливается Корельский, я всё ещё задыхаюсь, но уже по другой причине. Внизу живота сладко тянет, грудь наливается. Я хочу его внутри себя. Срочно. Немедленно. Иначе мне нужно будет завести сорок кошек. Просыпаюсь я на внезапно прозвучавшей во сне реплике Зинина: «Я больше не буду таким добреньким».
С колотящимся сердцем я сажусь на разворошённой постели и хватаю ртом воздух.
Это кошмар. Всего лишь кошмар.
Мне, похоже, пора к психотерапевту.
Вокруг темно, видимо, я проспала до самой ночи. Сознание ещё в тумане, но мне удаётся разобрать, что поднял меня звонок мобильного. Я долго соображаю, откуда доносится звук, и по всему выходит, что из прихожей, где я бросила все вещи.
Еле выпутавшись из влажной скомканной простыни, я, спотыкаясь, иду за телефоном. Так и есть, на полке возле вешалки светится экран, ударяя ярким светом по глазам. Капец, время три ночи. Вот это я вырубилась. Не меньше десяти часов продрыхла.
Звонит, естественно, Зинин.
Что ещё сдохло?
В это время суток он обычно или трахает шлюх, или спит, залив зенки.
Неохотно отвечаю на вызов.
— Пётр Евгеньевич, доброй ночи… — стараясь не сопеть, начинаю я, еле ворочая непослушным со сна языком.
— Ты! — визг Зинина впивается в мозг острой иглой, и было утихнувшая мигрень, возвращается. — Если я узна́ю, что это ты сделала, ты сдохнешь!
Я холодею.
— Что случилось? — стремительно просыпаясь, спрашиваю я, хотя догадываюсь, в чём дело. Корельский не стал откладывать свои планы в дальний ящик, и уже действует.
— Ты ещё спрашиваешь, сучка мелкая?
Глава 7
— Если это твоих рук дело, тебе никто не поможет, дрянь! Покалечу! Изуродую! — Зинин так орёт в трубку, что я, словно вживую, представляю, как брызгает его слюна, багровеет лицо.
— Пётр Евг…
— Только посмей рыпнуться! И ты знаешь, что я сделаю!
— Пётр Евгеньевич? Пётр Евгеньевич? — шепчу я, потому что голос опять отказывает.
Но в динамиках уже тишина. Он бросил трубку, и перезванивать ему — чистое самоубийство. Да и бессмысленно.
Мне в прямом смысле становится дурно. Тошнота накатывает волнами.
Я вовсе не настолько храбрая, чтобы идти против Зинина. Он, конечно, не такая акула, как Корельский, но та ещё пиранья, и получит огромное удовольствие, линчуя меня и руша жизнь моих близких.
Не буду врать, я много раз представляла, как размажу его. Даже разработала несколько вариантов, которые точно бы его закопали.
Но кишка тонка.
Не только собой я рискую.
И когда Корельский дал понять, что Зинину недолго осталось, а как ещё, если за тебя берутся люди подобного уровня, я в душе́ откровенно злорадствовала, хотя мне и были непонятны эти реверансы. Лично я считаю, что мой босс не заслуживает таких интеллектуальных подходов. Пулю в лоб — для него самое то. А ещё лучше вздёрнуть на верёвке.
Это крайне мерзко — желать кому-то смерти, но всего за два года работы на Зинина я видела слишком много.
Так что, да, я рада, что ему прищемили яйца. Вот только и мне это можжет выйти боком.
В какой-то степени я готова была принять удар, но не ожидала, что всё будет так быстро.
Махинация Корельского явно набирает обороты, хотя прошло меньше суток.
А я даже не представляю, вокруг и ради чего всё закручено.
Если бы моя вылазка в каюту Ярослава прошла по плану, и он не стоял за моим плечом, пока я пересылала файл, я бы непременно хоть мельком сунула туда нос, чтобы знать, что рассчитывает получить Зинин. Впрочем, я и так догадываюсь, что компромат. Но вот на кого? Неужто открыл свою зловонную пасть на Корельского? Или даже на папашу его девушки? Псих.
Хотя вряд ли имеет значение, что было в том видео.
В качестве приманки могло быть что угодно, и Зинин её заглотил.
Ошалел и потерял бдительность.
И вот теперь началось. И непохоже, что