Она вжимается в меня плечом, молча. Она — рядом. Поддерживает.
— Мама… мама… — всхлипывает Анютка, наконец поднимая заплаканное, перекошенное от эмоций личико.
Ксения поджимает тонкие, накрашенные губы.
— Ты вернулась, — выдавливаю я наконец.
Голос хриплый, чужой.
— Да, — кивает она, не отводя глаз. — Смена приоритетов. Буду развивать бизнес тут.
Она произносит это сухо, безэмоционально — будто не было этого внезапного появления на моем пороге с ребенком, которого я тогда не знал еще и не любил...
Будто не было всех этих месяцев…
Потом наклоняется к Анютке, отцепляет ее цепкие ручонки от своей ноги и берет за ладошку.
— Все, Анна. Идем.
— Идем? — повторяю я тупо. — Куда идем? Как идем?
Анютка сначала застывает, услышав это. И почти сразу вновь взрывается плачем.
Теперь она рвется из маминой хватки ко мне.
— Папа! Папа! Не хочу! Папочка!
Этот крик — как нож в сердце. Тысячи ножей.
Кровь отливает от лица.
Я отрываюсь от места.
Два шага — и я уже перед ними, преграждаю Ксении путь.
— Постой, Ксения. Давай поговорим. Ты же не можешь просто взять и…
— Забрать свою дочь? — она заканчивает за меня, и в ее голосе звучит сталь. — А у тебя есть возражения? Ты можешь мне как-то это запретить? Может быть, какие-то документы у тебя есть, подтверждающие твои права на МОЕГО ребенка?
У меня от ее слов перехватывает дыхание. Словно удар под дых.
Я ничего не могу ей противопоставить. Только пустоту в кармане и огненное желание не отдавать своего ребенка.
Таким беспомощным я не чувствовал себя никогда в жизни.
— Конечно есть возражения! — взрываюсь я. — Ты не можешь вот так, с порога, вырывать ее! Она привыкла! У нее тут жизнь!
— Жизнь? — Ксения усмехается, и в этой усмешке столько презрения, что кровь стучит в висках. — С тобой? Ты меня что, учить собрался, как быть матерью? А ты кто такой отец года что ли? Который даже документов не оформил? Которого я вот так, с улицы, нашла? Ты что, за четыре месяца стал образцом для подражания?
Я готов рвать и метать.
Но передо мной плачущая дочь.
Я сжимаю кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.
И тут вступает Настя.
Тихо, но так, что ее слышно отчетливо.
Она делает шаг вперед, рядом со мной, и ее голос не дрожит.
— Он замечательный отец. Он делал все для Анютки. И для других детей тоже. Он изменился. Вы даже не представляете, как он ее любит.
Анютка, всхлипывая, кивает, утирая лицо рукавом.
— Папа самый лучший, — выдает она сквозь слезы. — Он меня кашей колмит… и на калуселях катает…
Ксения слушает это.
Ее ледяная презрительная улыбка не сходит с лица.
Она смотрит на Настю, на меня, на прильнувшую ко мне дочь.
Кажется, вечность.
Потом она медленно качает головой.
— Не убедительно.
В горле пересыхает.
Словно приговор вынесли. Сердце падает в пустоту.
Но она не поворачивается уходить.
Она делает паузу, еще раз обводит нас всех взглядом, и добавляет, четко выговаривая каждое слово:
— Но я готова к конструктивному диалогу. Поговорим у тебя?
Глава 37
Олег
Мы поднимаемся в квартиру молча.
Только Анютка сопит, вцепившись в руку.
Другая моя рука держит ладонь Насти. Ее пальцы холодные, но она твердо сжимает мою ладонь. Чувствую ее рядом. Не просто физически, а на каком-то другом уровне.
И это немного, но успокаивает разбушевавшуюся кровь.
Входим внутрь.
Наше маленькое, скромное жилище.
После утра, полного счастья, она кажется совсем серенькой и тусклой.
Ксения оглядывается, и я вижу, как ее взгляд скользит по голым стенам, старому дивану, детским рисункам, прилепленным на холодильник.
В ее глазах читается не осуждение, а расчет. Оценка активов.
— Анна, иди поиграй в комнате, — говорит она, не снимая пальто.
Голос ровный, приказной.
Анютка только сильнее вжимается в мою ногу, качая головой.
— Анна, я сказала.
— Я не хочу, — шепчет дочка.
Я присаживаюсь на корточки. Вижу ее заплаканные, испуганные глазки.
— Малыш, иди, пожалуйста, поиграй с зайцем. Мы с мамой поговорим. Взрослые дела.
Глажу ее по головке.
Она смотрит на меня, потом на Ксению, и кивает.
Всего один раз.
Медленно плетется в свою комнату.
Ксения брезгливо вздергивает одну тонко выщипанную бровь. Молчит. Но это молчание — громче любого упрека.
Мы садимся на кухне.
Настя рядом со мной. Ксения напротив.
Она неспешно снимает перчатки..
— Олег, — начинает она, и в ее голосе вдруг появляются сладковатые, фальшивые нотки. — Я рада, что у тебя все наладилось. Правда. Ты это заслужил.
Пауза.
— У меня тоже планы. Я возвращаюсь. Хочу развиваться как личность, как бизнесвумен…
Я молчу, смотрю на нее, пытаясь понять, куда она клонит. Хотя гадать особенно тут нечего. В горле стоит ком.
— Но стартовый капитал нужен серьезный. А я столько лет одна… Все на ребенка. Никакой помощи. О себе — забыла напрочь.
Она опускает глаза, играя в скромность. Это выглядит так неестественно, что меня чуть не выворачивает.
— Ты понимаешь, ты в каком-то смысле… должен. Должен помочь нам с Аней начать новую жизнь.
Вот оно. Подъехали к сути. Все внутри меня замирает, а потом сжимается в тугой узел.
— Что ты хочешь, Ксения? — спрашиваю я тихо.
Она поднимает на меня взгляд. Вся слащавость слетает с ее лица, как маска.
— Дочь видеть хочешь?
Она делает паузу, давая словам впитаться.
Киваю.
Улыбается — холодно, а глаза змеиные.
— Я только о помощи прошу. Небольшой. Ты известный спортсмен, чемпион — для тебя сущая безделица, а для меня — возможность начать все с нуля.
Молчу. Пусть сама произнесет это.
— Мне кредит нужен. Для тебя — пустяк. И я все верну, обещаю, — а глаза блестят, что я все прекрасно понимаю.
Это просто откуп. Деньги она возвращать не будет. Никогда.
Меня воротит.
От ее наглости, от этого холодного, коммерческого расчета.
Моя дочь — как товар на рынке. И ее, между прочим, тоже.
Я женщин пальцем никогда не трогал — не по мужски это, но сейчас… Встать бы и вышвырнуть ее вон.
Но я вижу сквозь приоткрытую дверь краешек Анюткиной кофты. И сжимаю челюсти так, что зубы скрипят.
Нельзя показывать гнев. Нельзя давать ей повод обидеться и сделать что-то резкое.
— Сколько? — выдавливаю я.
Ксения достает из сумки ручку, берет со стола салфетку. Пишет цифру. Элегантно, с росчерком, пододвигает ее ко мне.
Я смотрю. И непроизвольно вздергиваю брови. Сумма… Она больше, чем мой гонорар за прошедший бой.
— Серьезно? — не удерживаюсь я.
Она тихо смеется.
— Да ладно, Олег.