9 января 1905 г.
Всю ночь готовились тревожно и не спали,
встречали трепетно январьскую зарю,
чтоб к Зимнему дворцу нести свои печали,
нести свою тоску державному царю.
…Шли старики, шли женщины и дети —
«Нужда гнетет, нет больше сил страдать;
костлявою рукой вздымает голод плети,
и продает себя измученная мать».
С иконами, с хоругвями, с крестами
прошли по улицам и верили, что тот,
кто царствует, смягченный их мольбами,
их вековую скорбь услышит и поймет.
Самодержавный царь не мог их не приветить,
тоску их понял и мольбам их внял,
и роты стражников, чтоб их достойно встретить, вкруг
Зимнего дворца расставить приказал.
И чтоб открыть себе врата сердец народных,
своим холопам Слово царь сказал:
по слову царскому в толпу людей голодных
отрывисто летел за залпом залп.
И тысячей безвестных алой кровью
подмыло трон всевластного царя,
и в Октябре взошло невиданною новью
посеянное в День Девятый Января.
Prélude
Я тебя полюбил, тишина,
и во мраке осенних ночей, —
этих долгих ночей, – у окна
я мечтал о тебе, тишина.
Каждый раз, когда всходит луна,
и холодною лаской лучей
зачарован мой сад, – у окна
я любуюсь тобой, тишина.
И, сегодня, как прежде, – без сна,
опьянен красотою твоей,
у открытого настежь окна
я ласкаю тебя, тишина.
* * *
Любови Ахматовой
Я помню этот час весенний: —
мы с Вами молча рядом шли…
День догорал. Сгущались тени,
и лунный диск вставал вдали.
О чем мы думали – не знаю…
Так было хорошо идти
навстречу радостному маю
без слов, без мыслей, без пути…
Теперь не то: спокойно, строго
иду, бесстрастно глядя вдаль,
и вся размеренна дорога…
– А прошлого порою жаль…
Мне жаль поры былых бездумий,
когда, от радости устав,
внимали долго в вешнем шуме
мы шелесту растущих трав…
А Вы ушли… Но неужели
Вы, как падучая звезда,
мелькнули в радостной синели,
чтобы исчезнуть навсегда?..
* * *
Сквозь жизнь прохожу не спеша,
бесстрастен, угрюм и нем,
и странно-спокойна душа,
не понятая никем.
Иду, как некий жрец, —
величественен и суров,
вонзая в гранит сердец
холодную сталь зрачков.
…И, как степные цветы,
цветет их тихая боль,
и шепчут: «Не знаем, кто ты,
но быть с тобой позволь!»
Но дальше иду, и нет
ответа на их призыв,
и гаснет последний свет
в провалах небесных нив.
Вот так иду, не спеша,
сквозь жизнь, спокоен и нем,
и радуется душа,
не узнанная никем. [194]
Памяти Ивана Коневского
(утонул 8 июля 1901 г.)
Река таинственно молчала,
аир шептался вдалеке,
на золотящемся песке
младое тело остывало.
Живою Бездной взят певец
святых восторгов мирозданья,
кто сталь горящего сознанья
вонзал в излучины сердец.
Влекла неведомая сила
его к таинственным волнам;
река взяла его и нам
труп бездыханный возвратила.
* * *
Георгию Шенгели
Этот вечер осенний так страшен и нем —
– только сизая мгла без конца, —
словно призрак: огромный, заржавленный шлем,
за которым не видно лица.
Но не бойся: о всем позабудь и бреди
в непонятную чуждую даль,
чтоб холодное сердце звенело в груди,
как звенит закаленная сталь.
И следи всё, что было, что будет, что есть,
без желаний, без веры, без слов,
преломляя и Радость, и скорбную Весть
в четких призмах стеклянных зрачков.
И осенним туманам, и взмывам пурги
подставляя бесстрастную грудь,
исчисляя ударами пульса шаги,
ты окончишь назначенный путь.
Одиночество
(акростих)
Ты пришла…твой лик был тих и светел, —
Абрис твой впитала жадно мгла.
Ночь поникла; трижды всхлипнул петел…
Я позвал, но ты не подошла,
Крикнул я – никто мне не ответил.
Утро заклубилось. Из тумана
Филин вещий бросил: «Уходи!
Ты простер мольбы к ней слишком рано,
И отныне из твоей груди
На холодный камень неустанно
Алой кровью пусть сочится рана!»
Россия
Павлу Медведеву
I.
Голубиной, лесною дорогою,
через гати, болота и рытвины,
ты ведешь в свое певое [195] логово,
раскрываешь ветровый молитвенник.
И ковыльною песнью баюкая,
вея сны обомшелые, ветхие,
ты поишь соловьиными муками,
укрываешь дремучими ветками.
По тропинкам еще неисхоженным
дай уйти за червленою тучею
в твои степи, где в травах некошеных
залегла твоя тайна певучая.
II.
То старушкой седой, богомольною
ты покорно бредешь в монастырь,
то ватагой кабацкой, раздольною
буйно мнешь ты ковыльную ширь;
и гуляешь гульбой молодецкою —
– только слышен ковшей твоих звон;
а потом ты с молитвою детскою
бьешь поклоны у ветхих икон.
По дорогам, поросшим бурьянами,
вдоль корявых дорожных столбов
ты плетешься, одета туманами; —
непонятен твой лик и суров.
И пылает заря незакатная
над изломами пламенных русл…
Как понять мне Тебя, непонятная,
многоликая,