Шоу считал себя умным. У него были все технологии Милитеха, все ресурсы. Он думал, что спрячется от цифрового призрака в аналоговой норе. Но призрак пришёл через его же человека. Через плоть и кровь. Шоу был готов ко всему, кроме того, что враг окажется не снаружи, а уже внутри его собственной, идеально выстроенной системы безопасности. Он был как хирург, который стерилизует скальпель, не замечая, что инфекция уже в его собственной крови.
Я бежал, спотыкаясь о разбитый асфальт, и мне было не по себе. Не от страха за себя. От леденящего понимания. Если эта штука могла так быстро найти Шоу, человека, который всё просчитал, и превратить его же охранника в орудие убийства… что она могла сделать со мной? Я был её мишенью. Её «ключом». И сейчас я был один, без брони, без защиты, с мозгом, в котором уже однажды что-то прокладывало себе дорогу.
Дамба «Петрохем» вырастала надо мной, чудовищная серая стена, перекрывающая полнеба, которое и так было еле видно.
Я замедлил шаг, переводя дыхание. Адреналин начинал сдавать, уступая место дрожи в коленях и тупой боли во всём теле. Воздух здесь пах мочой, дымом костров и озоном от нелегальных генераторов. Стены испещрены не граффити, а посланиями — мольбами, угрозами, шифрами и предсказаниями скорого конца.
Я медленно стал заходить в этот хаотичный конгломерат из всего, что может служить жильём. Коробки автофургонов, груды контейнеров, наросты из гофрированного пластика и листов ржавой жести образуют лабиринт переулков. Среди этого хлама теплится жизнь: тусклый желтый свет керосиновых ламп и красное зарево обогревателей льётся из щелей. Запах — густая смесь жареной сои, дешёвого синтетического топлива, рыбы и человеческих испарений. Это место не строили — его выплюнула сама дамба, и оно живёт по её законам: днём здесь шумный, грязный рынок, где торгуют тем, что вытащили со свалки, сняли с разбитых машин или украли в городе. Ночью — убежище для тех, кому больше некуда идти.
Типа меня.
Какие-то места с годами не меняются, они лишь обрастают всё большими деталями. Я оглянулся в сторону сирен, которые были далеко, и не было понятно — действительно ли это сирены или уже просто моё наваждение. Я крепче сжал «Лексингтон».
По инерции от долгого бега я шел всё глубже и глубже, в гущу этого бетонно-картонно-жестяного муравейника. Меж двумя ржавыми цистернами, засветилась неоновая полоска — синяя, треснувшая, мигающая с похмельной аритмией. Кафе «Капитан Кальенте». Ну а куда мне еще было идти?
Толкнул дверь. Она заскрипела, как душа грешника. Внутри был тот же воздух, что и снаружи, только гуще, плотнее, пропахший пережаренным жиром, дешёвым алкоголем и потом. Это была не столовая — это был саркофаг из шума.
Здесь не было тишины. Здесь был гул голосов, перекрывающих друг друга, грубый смех, лязг посуды и вечное шипение фритюрницы где-то за стойкой. Внутри было человек десять, рассредоточенных по пластиковым столам. Кто-то в рваной куртке с выцветшим логотипом орал что-то в лицо своему соседу, размахивая руками, но в его глазах не было злобы — только азарт спора. Две фигуры в дальнем углу молча, с маниакальной сосредоточенностью, доедали что-то серое с тарелок. У стойки парень с киберрукой, с которой свисали потроха проводов, бубнил себе под нос, уставившись в стакан мутной жидкости. Моё стремительное падение от утреннего брифинга в Вашингтоне, обеда в башне Милитеха к этому месту было по истине впечатляющим.
Я замер на пороге, «Лексингтон» всё ещё в руке, ствол смотрел в пол. Никто не обернулся. Никто не замолчал. Мой взгляд метнулся на бармена — огромному типу с залысиной и монтажным разъёмом на виске. Он лениво поднял на меня глаза, скользнул взглядом по оружию, и так же лениво кивнул в сторону свободных столов. Дескать, вали внутрь, не загораживай проход. Здесь видели и не такое. Пистолет в руке — это как часы на запястье. Аксессуар. Пока ты не начал целиться, ты — просто ещё один парень с аксессуаром.
Я сделал шаг, потом ещё. Пол под ногами липкий. Прошёл мимо стола, где трое играли в кости, бросая их прямо в лужу разлитого супа. Один из них матерился виртуозно, на три голоса, описывая генеалогическое древо того, кто сделал эту подлянку. Его соседи хохотали.
В дальнем углу, у стены, окрашенной в цвет старой желчи, был свободный стул. Я опустился на него, поставив локти на липкий стол. Разжал пальцы и положил «Лексингтон» перед собой, рядом с консервной банкой, служившей пепельницей. Металл пистолета тускло блеснул под люминесцентной лампой. Я сжал виски, пытаясь заглушить гул в ушах — отзвук выстрелов, предсмертный хрип Шоу, этот чужой, безучастный хохот.
Ко мне никто не подошёл. Никто не спросил, что я буду. Я был невидимкой. Призраком, которому позволили занять место среди живых — пока он тих и не пахнет кровью. Это было не гостеприимство. Это было равнодушие, выкованное в этом месте. Каждый здесь был на краю, каждый нёс своё бремя и своё оружие. Моя драма была моей личной проблемой.
Я сидел, вжавшись в липкий стул, слушая этот какофонический гимн выживанию. Я был пуст. Адреналин схлынул, оставив только дрожь в руках и ледяную тяжесть в животе. Время тикало. Ничего не происходило.
«Ну что, клубень? Достиг дна. Поздравляю,» — голос Джонни в голове звучал не язвительно, а устало, почти с сочувствием. «Сверху вниз, по полной. Из президентских апартаментов — в эту помойку. Красивая дуга характера, ничего не скажешь. Ты опять всё просрал.»
Он помолчал. В тишине моего черепа его молчание было громче любых слов.
«Корпораты думают, что у них все схвачено, всё связано, обеспеченная пенсия в Норт Оук. Но самое слабое звено в любой цепи — это человек, который думает, что он в безопасности.»
Я сгрёб стакан с какого-то соседнего стола, в котором плескалась мутная жидкость, и сделал глоток. Горько, противно.
«И теперь ты здесь,» — продолжил Джонни. «Тебя он ищет. Твой мозг после всей этой возни с матрицей — он как маяк для него. Ты в ловушке, в которую сам себя загнал. Но ты слишком туп, чтобы понять. И слишком слеп, чтобы увидеть. Просыпайся…»
Голос Джонни или голос подсознания, я не знал, как это работает. Но я поднял голову. И увидел.
Сначала я подумал, что это просто усталость. Игра света, расфокусированный взгляд. Глаз дернулся. Банальный нервный тик. Я потёр