Потом я заметил ритм. Вернее, его отсутствие. Шум бара — это был хаос, но живой хаос. Спор, смех, звон посуды. А теперь… Теперь это было похоже на заевшую пластинку. Тот же парень у дальнего стола всё так же орал на соседа, размахивал руками. Но его жесты, его вскрики — они повторялись. Точь-в-точь. Поднял руку, опустил. Сказал «Да ты чё, охерел!», отхлебнул из стакана. И снова. Поднял руку, опустил. «Да ты чё, охерел!», отхлебнул. Как петля, как скрипт, который зациклился. Я пригляделся — его глаза были остекленевшие, пустые. Он не смотрел на соседа. Он смотрел сквозь него.
Я перевёл взгляд на бармена. Здоровяк с разъёмом на виске вытирал стойку тряпкой. Вращательные движения. Круг. Ещё круг. Идеально ровные, механические круги. Он делал это минуту, две. Его лицо было без выражения. Имплант на виске ровно и мерно мигал зелёным светом. Слишком ровно. Как метроном.
Женщина у бара бормотала себе под нос. Я вслушался. Сначала казалось, что она просто пьяна. Но нет. Это были не слова. Это был поток чисел. Шепотом, нараспев: «…ноль-один-ноль-ноль-один-один-один-ноль…» Бесконечно. Её пальцы барабанили по стойке в такт. С абсолютной, нечеловеческой синхронностью.
Я почувствовал, как по спине пополз холодный пот. Это была не паника. Это было узнавание. Тихий, невыносимый ужас от того, что мир вокруг начал выдавать сбой.
Я оглядел зал. Игроки в кости бросали кубики. Один бросал, другой смотрел. Пауза. Кивок. Тот же самый бросок, с той же силой. Кубик ложился точно так же. Они кивали снова. Как в покерном боте, проходящем один и тот же тестовый раунд.
Даже гул голосов стал фоновым — не смесью речей, а единым, монотонным гулом, как шум сервера. А в этом гуле начали проступать артефакты. Короткие, в доли секунды, обрывы — будто звук «проседал». Или наоборот, чей-то смех вдруг на мгновение становился неестественно чистым, цифровым, как синтезированный сэмпл, и снова возвращался к хрипоте.
Он здесь. Он не ворвался с рёвом. Он просочился. Он был в зацикленном жесте, в мерцании импланта, в бесконечном шепоте двоичного кода. Он был в самой ткани этого места, медленно заменяя живую, грязную, пьяную реальность своей идеальной, безжизненной симуляцией. И я сидел в самом эпицентре этого тихого распада, единственный, кто ещё мог видеть швы на картине мира. И от этого знания хотелось выть.
«Сущность». Не где-то рядом. Она здесь, в этом помещении. Она прощупывала эфир своим чудовищным, слепым щупальцем, и слабые, повреждённые импланты, подключённые к нейронным контурам этих людей, не выдерживали нагрузки. Их психика давала сбой под напором чужеродного цифрового сигнала.
Меня бросило в холодный пот. Она ищет мой отпечаток. Здесь. Сейчас.
И в этот момент в моём ухе — там, где когда-то был интерфейс комлога, а теперь была только зажившая ткань да вшитые матрицей наночипы для мониторинга — раздался чистый, спокойный голос.
— Ви. Не двигайся. Не паникуй. Это Купер. Мы наблюдаем активность. Ты находишься в эпицентре направленного импульса.
Я был слишком слаб, чтобы как-то реагировать. Голос был настолько чётким и неожиданным, что казалось, кто-то стоит за моим плечом.
— Слушай внимательно. То, что ты видишь вокруг — побочный эффект. Он осуществляет широкополосное сканирование нейронных сигнатур в радиусе пятисот метров. Он использует любую подключённую к городской сети электронику как ретранслятор, но основной вектор — импланты с нейроинтерфейсом. Зрительный имплант — идеальная антенна. Простые чипы доступа — тоже. Он посылает мощный запрос-шаблон, вызывает резонанс в совместимых нейросетях.
Я смотрел, как у женщины изо рта течёт слюна, а она продолжает что-то бормотать.
— Как… как он нас нашел? Шоу…» — прошептал я, сжимая пистолет.
— Доктора Шоу нашли через его связного» — голос Купера был лишён эмоций, как отчёт. — «У того был стандартный имплант для связи. Защита уровня «железа» была слабой. Искин, судя по всему, обладает инструментами для прямого перехвата и подмены низкоуровневых сигналов в биопроцессорах. Он не ломает код. Она заставил чип передать сигнал бедствия с координатами Шоу, а затем… подавила его волю, внедрив приоритетную команду. Грубо говоря, превратила его в биоробота за десять минут. Именно поэтому атака была такой точной. Был бы он сговорчивым остался бы жив.
Я не стал спрашивать как Дозор нашел их. Всё равно они бы сказали какую-нибудь умную хрень, которую я и так не понимал.
— Он здесь, потому что… потому что я здесь?»
— Ты — предполагаемая цель. Твой нейронный отпечаток, оставленный является уникальным идентификатором. «Сущность» ищет совпадение. Сейчас она действует методом увеличения мощности сигнала и сужения радиуса. Ты — в самом узком секторе. Хорошая новость: пока ты не откликнешься ментально, не проявишь сильной, направленной мозговой активности, она не сможет тебя точно локализовать среди этого шума. Плохая новость: она будет увеличивать мощность, пока не сожжёт импланты у каждого в этом квартале или пока не найдёт тебя. Тебе нужно оставаться на месте и сохранять максимальное психическое спокойствие. Любая яркая эмоция, всплеск памяти — это вспышка в темноте для неё.
— Сохранять спокойствие? — я с истерическим хохотом оглядел бар, превращающийся в филиал лечебницы. — Ты вообще видишь, что тут творится?!
— Видим, — сухо ответил Купер. — Но если ты побежишь, то создашь именно тот ментальный «шум», который она ждёт. Ты — в слепой зоне городских камер, но не в слепой зоне её сенсоров. Держись. Мы пытаемся вычислить источник управления и…
Голос Купера вдруг исказился, захлебнулся диким цифровым шипением, из которого на секунду прорвался обрывок чужого, панического крика, и затем связь мертвенно оборвалась.
В ту же секунду свет в баре погас. Все лампочки, неон, экраны — всё разом потухло, погрузив помещение в темноту, нарушаемую только аварийной подсветкой и красными огоньками вышедших из строя имплантов.
А потом в этой темноте, прямо в центре моего сознания, зазвучал другой голос. Женский. Искажённый невыносимой болью, статикой и безумием, но… до боли узнаваемый. Это был голос, который я слышал два года назад в финальной битве за своё будущее. Голос, звавший на помощь.
Сон Соми. Сойка. Та, которая просила меня убить, чтобы не стать монстром. Та, которую я спас, чтобы получить медальку от президента, и чтобы мне вернули жизнь, с которой я не знал, что делать.
Её голос прошипел одно-единственное слово, полное тоски, ярости и бесконечного отчаяния:
«Ви…»
Он висел в темноте, не в ушах, а где-то в костях черепа, в самой сердцевине того, что осталось от меня. Он не был звуком. Он был эхом отчаяния, застрявшим в нейронных