Странно, что на голове нет мешка, — мелькнула мысль.
«Ну ты погоди, — захихикал Джонни. — Мы только прилетели. Еще успеют».
Нас быстро провели внутрь. Группа охраны слилась с нашей, образовав плотное кольцо. Теперь нас было больше десяти. Я шел в центре этого каменного цветка. Рид — впереди, Круз — сзади, рядом со мной.
Внутри башня «Милитеха» была памятником холодной, имперской мощи. Никаких излишеств «Арасаки», никакого показного шика «Канг-Тао». Здесь все подчинялось функциональности и подавлению. Высокие, сводчатые потолки из черного полированного бетона. Освещение — холодные, белые LED-ленты, встроенные в стены и пол, создавая ощущение бесконечного, стерильного туннеля. Стены украшали не произведения искусства, а голографические гербы подразделений «Милитеха» и сменяющиеся тактические карты горячих точек по всему миру. Воздух фильтровался до полной стерильности, пахло озоном и холодным металлом. Лифты — капсулы из баллистического стекла и матовой стали. Наши сопровождающие ввели код доступа, отсканировали сетчатку Рида. Лифт рванул вниз с такой скоростью, что на мгновение заложило уши.
Двери открылись в конференц-зал. Стена из тонированного стекла открывала панораму Найт-Сити, который лежал внизу, как ядовитая рана. В центре — длинный стол из черного полированного камня. Вокруг него сидели люди, и от одного их вида сжималось все внутри.
Это были не врачи в халатах. Это была верхушка. Мужчины и женщины в идеальных, дорогих костюмах, с лицами, выточенными из холодного расчета и непоколебимой власти. Лейтенанты, директора, начальники департаментов. У некоторых на висках мерцали корпоративные «Кироши», у других взгляд был настолько острым, что казалось, они видят тебя насквозь и без всяких имплантов. В воздухе витал запах дорогого кофе, дорогой кожи и абсолютного контроля.
Нашу группу — меня в центре каменного цветка из оперативников, Рида, Круза и врача — ввели внутрь. Все взгляды устремились на меня. Не как на человека. Как на прибывший груз. Как на экзотический образец, который вот-вот начнут демонстрировать.
Нас не усадили. Мы остались стоять у входа, как солдаты, доложившие о прибытии. Круз, отбросивший последние намеки на психолога, выпрямился и кивнул самому старшему за столом — седовласому мужчине с лицом, похожим на обветренный утес. Я даже не хотел знать, кто он.
Тот кивнул в ответ, и слово взял человек, сидевший справа от него — высокий, сухощавый, в очках с умными дисплеями. Его голос был ровным, лишенным эмоций.
— Доктор Артур Шоу, отделение нейротехнологических исследований. Проект «Ковчег». Позвольте представить ситуацию.
На столе всплыла голограмма — два силуэта, мужской и женский, с запутанными схемами мозговой активности вокруг них.
— Образцы «Альфа» и «Бета». Захвачены в ходе операции «Молот» семьдесят два часа назад. Внешне — высокопоставленные оперативники «Арасаки» с уровнем доступа «Алый Цветок». Физиология в пределах нормы, за исключением следов экспериментального киберимплантирования.
Голограмма изменилась, показав фрагменты сканов мозга. Узоры на них были непохожи ни на что, что я видел у Хелльмана или даже в своих собственных отчетах. Это была не просто хаотичная активность. Это были узоры. Структурированные, повторяющиеся, неестественно симметричные.
— Первичный анализ показал: их базовая личность сохранена. Они узнают себя, помнят миссии, могут вести диалог. Однако…
Он сделал паузу, и в его голосе впервые прозвучала тень чего-то, что можно было принять за научную озадаченность. Или за опаску.
— Однако в их нейронных сетях присутствует активность постороннего, нечеловеческого характера. Мы называем это «Сущность». Это не энграмма в классическом понимании, как у субъекта Ви. Это не запись личности. Это… автономный когнитивный паразит. Алгоритм, обладающий признаками примитивного сознания и агрессивной волей к расширению. Он не перезаписывает хозяина. Он… сосуществует. Питается его нейронными ресурсами и медленно перестраивает архитектуру мозга под свои нужды. А потом, видимо, перехватывает управление.
Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. «Когнитивный паразит». Звучало хуже, чем «Душегуб». Хуже, чем что угодно.
Доктор Шоу посмотрел прямо на меня. Его взгляд за очками был безжалостно аналитическим. «На хрена ему очки?» — подумал я.
— Наша цель, санкционированная высшим руководством, — извлечь эту Сущность. Интактно. Сохранив жизнь и, по возможности, рассудок носителей. Пока мы не знаем, как. Стандартные протоколы подавления не работают. Омега-блокаторы вызывают катастрофический отказ у носителя. Здесь, — он указал на меня, и я почувствовал, как все взгляды впиваются в меня с новой силой, — здесь мы видим уникальный прецедент. Объект не только выжил после сосуществования с чужеродной нейронной структурой, но и добился ее полного удаления. Его нейрохимический и структурный «отпечаток» после контакта с Нейронной Матрицей — это ключ. Возможно, единственный.
Он обвел взглядом зал, а затем снова вернулся к нашему «авангарду».
— Ваша задача — войти в контакт с образцами. Используя субъекта Ви как референс и проводник, оценить глубину интеграции Сущности, ее мотивы, слабые места. И разработать протокол экстракции. Мы не можем позволить этому явлению распространиться. И мы не можем позволить «Арасаке» обладать таким оружием в одностороннем порядке.
В зале воцарилась тишина, нарушаемая только далеким гулом города за стеклом. Цель была ясна, как лезвие ножа: выковырять нечто чужое и живое из человеческого мозга. А я был тем скальпелем, которым собирались это сделать.
Я стоял под взглядами этих людей, в чужой форме, в чужой жизни, на чужом месте. Извлечь Сущность. Вы что прикалываетесь? Звучало так, будто они собрались ловить призрака. И, судя по всему, я был их приманкой и экзорцистом в одном лице.
Глава 5
Лифт понёс нас вниз, в чрево здания. Делегация поредела — остались только Шоу, Круз, Рид, я и пара безликих охранников. Но воздух стал не легче, а гуще. Его можно было резать ножом. Давление безвыходности, смешанное с холодным научным любопытством и военной срочностью. Я понимал, что знаю меньше всех. Круз и Рид явно проглотили все отчёты. Шоу жил этим. А я… я был живым справочником по кошмару, в котором сам едва разбирался. Судя по всему, нас объединяло только одно: никто не знал, что делать. Или просто делали вид.
Лаборатория была иной. Не стерильный белый зал, а нечто похожее на командный центр или передвижной полевой госпиталь повышенной секретности. Низкий потолок, оплетённый кабелями, тусклое аварийное освещение, дополненное холодным синим светом мониторов. В центре помещения — два прозрачных отсека из бронированного поликарбоната, разделённых шлюзом. Там горел приглушённый мягкий свет.
Внутри отсеков