Лера пытается что-то сказать, но я поворачиваюсь к ней.
— А ты... ты даже не догадалась проверить, ходит ли моя дочь в садик? — мой смех звучит горько. — Как же ловко он обвёл тебя вокруг пальца.
Саша появляется из-за угла. Его глаза перебегают с Кати на Леру, затем на меня. Он всё понимает без слов.
— Мам? — его голос твёрдый, как сталь. — Пойдём.
Я беру его за тёплую, живую, настоящую руку. На улице все еще идёт дождь. Но мне не спрятаться. Не убежать. Саша крепче сжимает мою руку, когда мы идём к машине. Его голос тихий, но твёрдый:
— Всё будет хорошо, мам. Они получат по заслугам. И Катька, и эта Лера. Они все узнают, что такое предательство, а ты в тот момент уже будешь счастлива. Потому что ты единственная из них, кто не замарал свое сердце в грязи.
Я хочу ему верить. Очень хочу. Но сейчас единственное, что я чувствую — это ледяное безмолвие, заполняющее меня изнутри. И одно осознание, которое жжёт сильнее слёз:
Моя лучшая подруга три года смотрела мне в глаза и лгала. Три года. А я... я верила ей и доверяла свои самые сокровенные переживания. Рассказывала ей свои секреты. Плакалась в трубку, когда Максим “задерживался на работе”, а в это время он просто был с ее сестрой, и она об этом знала. Каждый раз знала и молчала.
Глава 16
Кристина
Крупные капли дождя с силой бьются о лобовое стекло, превращая четкую картинку в смазанное пятно. Мои пальцы впиваются в руль так сильно, что суставы белеют. В груди как будто тяжелый камень, а в голове непрерывно крутятся одни и те же мысли, как заезженная пластинка.
“Он дал незаконнорожденному ребенку свою фамилию. Своё отчество. Он поставил его наравне с моими детьми”.
— Мам, — голос Саши вырывает меня из этого порочного круга.
Я резко поворачиваю голову. Слишком резко. Настолько, что на мгновение перед глазами вдруг рябит, но я быстро моргаю и все становится на свои места.
— Что такое, Саш?
Он смотрит на меня с беспокойством, его пальцы нервно барабанят по подлокотнику.
— Мы проехали поворот.
Быстро оглядываюсь в зеркало заднего вида. Чёрт. В животе сжимается комок. Я резко жму на тормоз, машину немного заносит на мокром асфальте.
— Прости, — бормочу я, разворачиваясь на пустынной дороге.
— Мам, да не думай ты о них! — Саша косится на меня с присущим ему в последнее время беспокойством. Его голос твердый, но в глазах тревога. — Пусть им всем вернётся. Пусть они узнают, каково это быть преданным самыми близкими.
Я молчу, потому что слова застревают в горле. Дело не только в них. Дело в том, что вся моя жизнь оказалась ложью. В том, что человек, которому я верила, оказался чужим.
— Саша, — наконец выдавливаю я, — я вообще не думаю о них. Мне просто... мерзко от осознания того, как они поступили.
Мой голос слегка дрожит, и я ненавижу эту слабость. Ненавижу, что до сих пор не могу говорить об этом спокойно.
Он хмурится, и его скулы напрягаются. Я вижу, как его пальцы сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони.
— Желание двинуть этому уроду по морде, — сквозь зубы выдавливает он.
Неожиданная улыбка появляется на моих губах. Мой вспыльчивый подросток вернулся. Но за этой вспышкой гнева я вижу боль. Ту самую, которую он так старательно прячет.
— Это не поможет, — мягко говорю я. — Тем более я даже не удивлюсь, если после этого у него хватит ума заявить на тебя за хулиганство. Поверь, судя по всему, он и глазом не моргнет написать заявление на собственного сына.
— И что ты тогда предлагаешь? — его голос звучит почти вызовом. — Не говори, что у тебя все еще нет мыслей по этому поводу. Я же вижу, как изменился твой взгляд.
Я делаю глубокий вдох. Воздух заполняет легкие, и вместе с ним приходит странное спокойствие.
— Для начала я хочу поставить точку. Законную, чтобы у него не было никаких прав как-то влиять на вас и на меня.
— Хочешь сказать, что…
— Я подам на развод. Поплакали, пожалели себя, пора и приниматься за дело. На одной жалости далеко не уедешь, в конце концов.
Глаза Саши вспыхивают.
— Ура! Вот это я понимаю. Вот это настрой! — он бьёт кулаком в ладонь с такой силой, что звук эхом разносится по салону. — Вообще ни капли жалости. Пусть катится куда хочет!
Его энтузиазм заразителен. Я чувствую, как что-то тёплое разливается в груди, прогоняя ледяное оцепенение. Впервые за эти недели я чувствую не боль, а решимость.
Мы подъезжаем к детскому саду как раз к моменту, когда дети выбегают на улицу. Кира появляется в дверях первой. Её волосы растрепаны, а щёки розовые от возни с другими детьми. Она замечает нас и тут же бежит в нашу сторону, но вдруг...
Её шаг замедляется. Глаза скользят в сторону, где другой отец подхватывает свою дочь на руки, кружит её в воздухе под звонкий смех. Я вижу, как что-то меркнет в её глазах, как маленькие плечики опускаются. Как она практически останавливается.
Мы с Сашей выходим из машины и идем к ней, но оказавшись рядом, она ничего не говорит об этом. Ни слова. Просто подходит и берёт меня за руку. Её пальчики такие тёплые и доверчивые.
— Привет, ты скучала? — она пытается улыбнуться, но я вижу, как ее глазки то и дело возвращаются к мужчине с дочкой, которая уже сидит на его на плечах.
— Конечно, скучала. А как же еще?
— А по мне, хочешь сказать, не скучала? — спрашивает Саша и тут же подхватывает ее на руки, закидывая себе на шею. Я вижу, как он морщится, когда она цепляется своими джинсами за его раздраженную от аллергии кожу. Вижу, как он морщится от дискомфорта, но даже не думает ее отпускать.
— Саша! — смеется Кира, оживая на глазах. Он крутится, заставляя ее хвататься все крепче. — Я упаду!
— А ты держись! — выкрикивает он, подпрыгивая и сильнее раскручиваясь с ней на плечах. Кира смеется, напрочь забывая о