Первым, кому поведал Иван, что вот позвонил ему Сам, был друг, был он, Юрий Забелин. Друг — это «свой», при любом раскладе «свой».
— Сон сном, — сказал друг-банкир. — А явь-явью. Знаешь уже?
Юрий Забелин ничего не знал, но сон приуготовил его к скверной новости. Все же вырвалось почти криком:
— Что стряслось?
— Спокойней, спокойней. Не телефонный разговор. Надумал! Давай сбежимся на нашем скверике. Через двадцать минут будь там. — Банкир-друг кинул трубку, не опустил плавным движением, как умел, красуясь всегда вкрадчивостью, а именно швырнул трубку. Увиделось, как швырнул. Увиделось, что на пределе он.
— Что стряслось? — шепотом и для себя повторил Забелин и стер ладонью сон с лица, высвобождаясь для какой-то, куда как сквернее, яви.
2
Это была его манера обрывать разговор, когда что-то серьезное случалось, требовавшее решительных действий, когда в разговоре уже слагался поступок. Он быстро решал, не мягко стелил, хотя и баловался иногда этакой вкрадчивостью, любезным бывал, демонстрировал обученность манерам. Еще бы, стажировался в Кембридже. Год всего, но в самом-самом средоточии манер и традиций. Это была его манера, Ивана Петровича Егорова, ныне банкира из первого ряда, а недавно еще — ведь недавно! — выпускника Бауманского института, где они и подружились — Егоров и Забелин. Тот институт недавно был престижным, ведь недавно еще, с десяток лет назад. Ныне он перестал быть престижным, ныне иные учебные заведения фабриковали золотых мальчиков. А все же, все же, и птенцы этого технаря нынче обретали большие в размахе крылья. И уже взлетали, парили уверенно. Это вам не мгимошники-болтуны, не журфаковцы-подвиралы, и даже не экономисты, учившиеся по книжкам-сказкам о социалистическом ведении хозяйства. Сопротивление материалов, которое наукой вникло в кровь бауманцев, было именно что сопротивлением. Сопротивление и только сопротивление полнит жизнь. Но если мост сооружают с десятикратным запасом прочности, то человек о своей прочности и вообще ничего не ведает. Между тем, случается, стократный запас прочности ему надобен. И сразу, в миг один. Вот тут-то выучка может пособить. Их институт был хмурым, трудным, но муштровал для жизни.
Тут еще важно и то, что в человеке заложено от предков, в крови бурлит или тихарит. Гены, гены. А что, именно гены и выталкивают человека в лидеры. Может и сломаться, вытолкнувшись. Чаще всего и ломается, как металлическая конструкция, которую перегрузили. Но если не сломался, то вот он и лидер. Знания подпирают, природа дает основу.
Иван Егоров, надо думать, и в детстве был лидером, в школе, в тех играх, часто крутых, которые затевали мальчишки во дворе. В институте, а там и узнал Ивана Юрий Забелин, он сразу стал лидером. Но не в спорте, о, нет, это пустое. Для бауманцев — спорт никогда не был чем-то серьезным, основным. Он в науке стал лидером, в решении всяких там каверзных задачек, которые вывешивали на обозрение в коридорах институтских. Прочти, углубись, реши. Задачки были из физики, из математики, из загадок, но загадок на точность мышления. Толпился студенческий народ у листков с задачками, решали, спорили. И только единицы, прозорливцы, так сказать, углублялись и решали, часто в миг один. Иван Егоров был из прозорливцев. Себя Юрий Забелин уже и тогда зачислил в спутники этого прозорливца. Сам не умел что-то решать, доверял все больше другу. Так и пошло у них. От задачек на стене коридора институтского до задачек всяких-разных, что подкидывала студентам жизнь. Лидерство друга не томило, потому что перемешалось с влюбленностью, добровольной готовностью быть ведомым. Дружба не бывает на равных. Кто-то ведет, кто-то идет следом. Но тут важно, чтобы добровольность соблюдалась. А она, добровольность на вторичность в дружбе, стоит лишь на влюбленности в друга, на признании его превосходства, на смирении, да, смирении перед этим превосходством. Тут нет места соображениям выгоды, тут порыв души важен. Жертвенность правит, доверие правит, и это вот еще состояние души молодой, когда зорки глаза, но нет зоркого опыта жизни.
Оба они были из московских крутых парней, из тех мест в Москве, у которых и ныне слава бойцовская. Иван — из Сокольников, он — из Марьиной рощи. Это тоже были места выучки, предвзрослой школы жизни.
Но вот и пошла, пошла жизнь. Выучки разные сошлись в один стержень жизни. Выкладывалась жизненная дорожка перед друзьями, каждому намечая свою судьбу. Но не сослепа. По заслугам, по сложению сил, по умению одолевать это самое сопротивление материалов. Он — Иван Егоров, ныне вот крупный банкир, он — Юрий Забелин, идя вослед, а все же не малых достиг высот, стал начальником весьма важного управления, где «разрешают вывозить».
Когда садился в машину, в «Мерседес-500», к которой еще не привык, сам собой любовался в просторах этого престижнейшего экипажа. Водителю и телохранителю Диме, — свой был парень, из своих свой, — сказал коротко, отрывисто, хмуро даже:
— К немцу.
Это был конспиративный адрес «нашего скверика». Машина-то могла быть подключена к «ушам». Может, потому и дали ему совсем новую машину, что к старому стали скатываться. Все новенькое, а все — по-старому. Что ж, вот и начали друзья темнить, слова разные придумали, обозначающие, куда путь держать. Началась наново в старой манере конспирация. Советский человек, даже не вознесенный во власть, эту старую манеру впитал с молоком матери. Между строк уж больно долго жили. Кровь стала у советских людей какая-то иносказательная. Может, и при анализах на лейкоциты? Но разве он был советским? Молодой ведь, мало чего застал из той благоуханной поры. Был, был советским. И все вокруг были советскими. Что-то и хорошее несли в себе, в своих генах из той поры, но что-то и в темный цвет крови. «К немцу» — это было место, действительно скверик, где стоял памятник Николаю Эрнестовичу Бауману. На этом пятачке раньше часто