Тревога, в которой пребывал, застила глаза. Но все же попытался призадуматься, удержать себя в мыслях, уточнить их, что ли. Сравнил вот тот миг, когда убивали Грача, и ту недавнюю октябрьскую ночь, когда на Москве многих убили, таких же, похожих, в каких-то без времени одеждах, без времени юноликих. Господи, вразуми нас! Господи, помилуй нас! Совсем рядом с бронзовым молодым человеком золотые кресты возносились, они и толкнули вспомнить о Боге, вводя в недоумение. Вся жизнь сейчас была — недоумение. В недоумении все пребывали, в растерянности, еще там в чем-то, когда нет душе опоры, как ногам на болоте стоять.
Раньше часто сбегались на скверике у Елохова, у Баумана, у стен этих старомосковских вокруг. На особицу все же Москва строилась, теплостенные возводила дома и домишки. Не с лондонскими каминами без тяги и жара, а с печами, от которых угрев шел и телу и душе. Где-то тут дядя Пушкина квартировал. Надо же, мальчуган кудрявый тут хаживал, гениальный гений постукивал каблучками. Надо же…
Сперва сбегались, подкатывая на трамвае или троллейбусе, а потом вскоре стали подкатывать на машинах, оставляя свои «мерседесы» (сперва были «волги») возле скверика, приказывая водителям, чтобы ждали. И те ждали. А они, невольно важные, потому что из важных машин хочешь не хочешь, а важными выплываешь, шли попить пивка в бар рядом, — запросто, запросто, хотя и узнанные, поскольку уже мелькали на экранах всенародного разглядывания. Теперь этот бар превратился в престижный ресторан «Разгуляй», для избранных стал местом, для сходок молодых людей, таких же по возрасту, что и этот, в бронзовом пальтеце. Таких, да не таких, совсем даже противоположных. Чудит российская история! Круто вертит! Это так, великий народ не любит скучать. А установленность, традиционность — это скука. Ныне поездил, побывал в установившихся своими порядками странах. Хорошо там, чистенько, уверенность эта самая в людях обретается, а скучновато. И домой тянет на пятый день. Из «пятизвездочных» отелей тянет. С тротуаров чистых, мылом мытых. Тянет в грязный этот асфальт с выбоинами. Пойми нас, российских! Не столь загадочны наши души, сколь без оков, без упорядка. Это — так. В просторе родились души наши, в неоглядности самой Родины. Это — точно. Но вот уверенности в завтрашнем дне, самочувствия этого драгоценного и раньше не было, в несвободе, и ныне нет, хотя уж такая ныне свобода, что ею уже пережрались. А так ли, свобода ли?
Да, съезжались, чтобы попить пивка, перемолвиться, московские обшучивая сплетни. Многое стали знать, и все больше и глубже прознавать. Сперва были разговоры легкие, потом пошли перемолвки о делах и интригах верхних эшелонов. Сами быстро всходили по ступенькам, он — чиновным, Иван — банкирским. Быстро, даже дух захватывало. Такое вот стремительное время началось. Занятней, но и опасней начались беседы, пиво пить в «Разгуляе» становилось не совсем уютно. Ехали куда-то и к кому-то, у кого потаенная была квартира, для узкого круга. Менялся образ жизни. Бывали и дамы в этой жизни. Сперва юные, потом зрелые. Сперва внушали доверие, потом внушали, внедряли самих себя. Умные, завлекающие, опасные. Может, и услаждали, может, и услаждались, но все время в какой-то наизготовке пребывали, лепя возле властных и денежных мужичков свою собственную судьбу. Ваяли, так сказать, себя. С ними бывало интересно, но и опасно. На одной из таких блистательных дам он и женился, покинув свою от институтской поры серенькую подругу. Он взлетал, подруга все на месте топталась, дома. А эта, а новая… Не он решил поменять судьбу, за него решили. Кстати, Иван одобрил эту перемену в жизни своего друга. Промолвил тогда, одобряя, но как-то загадочно:
— Но теперь смотри, Юра, под ноги.
Когда-то, еще в институте, всерьез занимались парашютным спортом. И вот инструктор им всегда в напутствие говорил:
— Смотрите, парни, под ноги.
Верно, можно было так приземлиться, так ногами стукнуться о твердь земную, что и костей не собрать.
У него было двадцать минут, чтобы прикатить к «нашему скверику». И вот там…
Стоп! Мысли всякие закрадываются, иные и какие-то измаранные, что ли. Стоп, стоп! Да, дружба, да, крепчайшая, все так. Но… Мысли бывают и такие, навещают вот, что потом стыдно перед самим собой. Но на миг, всего на миг навестили скверные мыслишки. Вот такие вот: если информация банкира-друга будет бедой грозить, то, может, с банкиром-то, с другом-то и не следует свою судьбу в дальнейшем связывать? У него своя ставка, и громадная, а у тебя — своя, и поменьше на порядок. Увы, такова жизнь. Но — долой эти мысли! Он даже головой яростно тряхнул, проветриваясь. Да, такова жизнь, но дружба — она дружба и есть. Со всеми своими пригорками и ручейками, с перепадами и взлетами. Дружба сродни службе. Служи, парень!
А двадцать минут — это разве время, чтобы понять, что к чему, откуда ветер подул и какой силы? Тикают, как во взрывном устройстве, секунды, расходуя эти самые двадцать минут, когда сбегутся «на своем скверике», когда уже поздно будет уповать на запасный, скажем, выход. Стоп, опять не те мыслишки! Кстати, а почему Иван сразу предложил встретиться? Нужен ты ему? А почему нужен столь срочно? Был бы в порядке, его бы шла полоса удачи, спешить банкиру со встречей с крупным чиновником, ну пусть крупным, было бы не обязательно.
И никого нельзя ни о чем расспросить, хотя бы по «сотовому». Нельзя даже радио включить, потому что радио, если что стряслось в стране, станет Бетховиным по ушам бить, а телевидение — в машине был крошечный телевизор, зоркий этот сплетник, — станет