Машина мчалась утренней Москвой, похорошевшей, надо признать. Через древнюю Москву путь пролегал. Догадались наконец, что тут не рушить надо, а старину возвращать. Не заменять, а подновлять. И надо делать все не тяп-ляп, а на годы, чтобы краска не сходила при первом дожде, чтобы окна сверкали и дверные ручки блестели. И дело тут не в том, турки ли строят, болгары, свои ли. Дело в установке, в угадке, что встречают по одежке. Город — он тоже одежку имеет. Пусть хоть худо тебе, но казаться надо благополучнейшим и богатым. Это — из первых законов буржуазного уклада. Казаться надо. Мэр Лужков про это понял. Казаться, казаться надо. А на душе — не столь важно, хотя душа тоже имеет свое место в этой установке на благополучие для глаз. Душа, пусть ее никто не может сыскать, тоже отчетливо проступает в поступках человека. Есть душа и у города, у Москвы. Была такой вот, утратилась и поменялась, а нынче опять себя обретает. Кинулись вперед, а на самом-то деле кинулись назад, к благополучию стен, к чистоте улиц. Это коммунисты все рвутся вперед, — куда-то там, куда-то там… Лужков, вчерашний коммунист и из вчерашних ничегонеделателей, кинулся назад, яростно назад. И оказался и деятельным, и находчивым. Там, в стане Рябушинских, Морозовых, Щукиных была его суть, жил его азарт. При Промыслове он спал, наш Лужков, сонно наблюдая, как Промыслов, поддав на пикниках моссоветовских, тряс себя в присядке. Может, и подтанцовывал тогда шефу? Но сонный был, бездеятельный. А тогда деятельных и не терпели. Зато теперь проснулся. Молодец! Обязательно в список попадет рядом с Саввой Морозовым или Щукиным. Наверняка добром станут его вспоминать, как градовозродителя. Это не мало, свою судьбу нашел человек. Молодец, догада!
Но вот что-то и тревожное было в лике Москвы, по которой проносилась машина. Перебор какой-то чувствовался в вывесках, жадной хваткости иных заявителей о своем успехе деловом. Чуть ли не каждые сто метров имели свой пункт обмена валюты, чуть ли не каждые двести метров зазывали в двери ресторана или кафе. Для кого столько? Москвичей-то много, но все же надо прикидывать, а сколько взойдет в ресторан, а скольким надо именно тут поменять валюту. На Западе научились прикидывать. Там не откроют кафе новое, не вызнав тщательно, сколько именно в этом районе города возникнет едоков для этого кафе. Сперва своих, местных едоков. А уж потом пойдут и поедут люди из иных районов, если молва возникнет добрая о новом кафе. И валютных пунктов не надо столько, они не рентабельны, их же охранять требуется. И всякую, даже маленькую, лавочку надо выверять на оборот товара, набирая для нее всего и всякого, но с расчетом, что купят, что товар не залежится. Иначе — банкротство.
Он ехал улицами, где тошно пованивало банкротством. И эти дорогоквартирные дома, из обновленных, недавно еще старых. А сколько в Москве покупателей таких или подобных квартир? И кто они? Кем собираетесь населить российскую столицу? Кстати, из старых домов, обновляя их, москвичей-то, урожденных-то, повытеснили во всякие там Орехово-Борисово и Теплый Стан. Там, в полях по сути, в новых и одинаковых громадах-ульях и расселяются сейчас коренные москвичи. А кто заселяется в центре Москвы? Чьи дети пойдут в театры, что рядом, в музеи, что за углом, в лицеи, которых тоже навалом? Что станется с населением столицы России годиков через десять — пятнадцать? Это, похоже, никого не волнует. А — зря! Не дело обновлять столицу, зажмурившись. Дома можно подновить, но дворянство, которое жило тут, а его откуда взять? Дворянство давало стиль центру, мелкое даже, мелко-чиновное, обедневшее даже, но — были семьи, род с традициями. А ныне, кто станет стиль тут утверждать? И какой? Говорят, что себя показывают и не всегда плохо, некие «новые русские». Что за новые? Что за стиль у них? Какой силы их любовь к родному городу, если почти всем им он вовсе и не родной?
Зажмурились воссоздатели. Из понаехавших они. В этом и суть.
Проскочили из центра до «немца» и уже от двадцати минут десять осталось. Тикают часы, натикивают какую-то суровую, как ныне говаривают судьбоносную весть.
Иван Егоров обычно парковал машину среди автобусов, у которых на обочине сквера была поворотная стоянка. Там машина банкира и парковалась. Разворачиваться было удобно, а можно было сразу вперед рвануть. Водитель Ивана был обучен на удёр, что ли, на прорыв, на отрыв. Власть денежная должна быть предусмотрительной. Властвуют-то властвуют банкиры, но с оглядкой. Но разве это власть, если все время с оглядкой жить?
Ивана еще не было, его машина «мерседес-600» — предел умный гонора! — не красовалась еще среди мятых китовых туш автобусов. Да и обычай у Ивана Егорова был прикатывать в самый последний миг. Расписан на миги был график этого знаменитого человека. И «мерседес» у него был узнаваемый на Москве. Ярко-вишневый, самой последней модели. Такой еще был разве что у Бурбулиса. Не теперь, раньше, в пору его фавора. Стремительно отмелькивали судьбы. Вчера в фаворе, сегодня чуть ли не в позоре. Демократия, но с исконным от царских времен российским фаворитизмом. Забавно. А забавно ли? Речь идет о России.
Прошел мимо Баумана, направляясь к собору. Когда он сюда раньше установленного времени приезжал, всегда в храм заглядывал. К вере вдруг толкнулся с недавних пор. Да и вспомнил, что и прежде, не заглядывал во храмы, чтобы помолиться, но на купола с крестами, таясь, крестился, да и бабушка крестила его, было это. Раньше скрывал, что крещен, ныне об этом факте своего младенчества нет-нет и поминал. А вот друг-банкир в собор ни разу не зашел. Он умел быть прямым. Он к Богу не кинулся, посчитав это всего лишь выгодной модой. И он в лицо смеялся всем этим «свежеверам», со свечами стоящим ныне в Елоховском, неумело, робковато поводившим рукой, — не запомнили еще, к какому плечу сперва у православных персты прикладывают.
Да, вот он, Николай Бауман. А не свезут ли его скоро на те