Но дни шли, жизнь каждого для каждого продолжалась, страна входила в полосу, — на неведомый срок, — когда следовало принимать торопливые решения. А какие? На кого ставить? Москва втягивалась во всеобщую рулетку. Страна жила своей жизнью, людям было не до игр, но все, почти все, самые даже маленькие по судьбе людишки, азартно включились в эту игру, приникая к «ящикам», делая ставки, все время решая, а с кем они, каждый из них? И чего ждать следует, — каждому! — от происходящих в стране событий? Советскими оставались люди, все, все — по навыкам, по наивности, если угодно, по панике в крови вдруг, как и по радостным вдруг упованиям. Семьдесят пять лет — это генетический срок. А тут телевидение не уставало морочить головы, внушая советским людям, что они стали демократами. Что да что это — демократия эта? Кто да кто это — демократ этот? Рулеточная невнятность и рулеточный азарт риска правил бал в стране. Жить было не скучно. Жить было страшновато.
Юрий Забелин многое понял в тот день, предвечер тот, в ночь ту на даче, многое понял и ничего не сумел решить. Понял, что в рисковую зону вступает, уже и клятву дал, что станет исполнять явно рисковое поручение, но, поняв, воспротивиться не мог, — повели его, как и раньше вели. Оказывается, ему дачу дали, чтобы там хранить картины Ивана. Оказывается, бизнес его Ольги был на этих картинах построен, на перепродаже их. Бизнес как бизнес. Но, а вот надо становиться перевозчиком за рубеж картины самого Ван Гога. Это — риск. Ему подготовили роль каскадера, где страховка, цирковая эта лонжа, — его имя всего лишь.
В Москве, в среде, в которой обретался, люди почти перестали работать, исполнять служебные обязанности. Один прикид шел, кто да как и что да почему? Карьеры ставились на кон. Надо было срочно определяться. Еще недавно все было бы куда попроще. Не этот, так этот. Еще недавно можно было сразу назвать три имени, если вдруг что случится из непоправимости в стране. Была все же некая и поправимость. Если потрясти кости в горсти, кинуть их потом на стол решений, то мог оказаться первым премьер, вторым мэр Москвы, третьим… Но бронзовые призеры в политике в счет не идут. Еще недавно все же было как-то ясно, что будет, если что-то случится из судьбоносности для страны. Но, а вот теперь, все карты, кости эти игральные, смешал некий внезапный генерал. И тут прикидывать надо наново, рулеточная пошла игра, шарик закружился, когда еще не ясно, на какой цифре он застынет.
Чиновная Москва только делала вид, что работает. Столица превратилась в громадный рулеточный круг, по которому сновал, пока еще в стремительности хода пребывая, шарик Судьбы. Для каждого. Всякий, и из малых сил, полагал, что сейчас именно решается его Судьба.
Конечно, работа шла, все работали, но как бы и не работали, приникая к телевизионным экранам, вчитываясь в газеты. Смотрели, читали, дивясь, какие люди бывают, вроде, смелые, вроде, умные, но вроде и подлые, наглые, беспардонные. Игроки, игроки. Рулеточная эпоха началась.
Юрий давно не заглядывал в контору Ольги и Нинон. Работали дамы, какие-то бумаги оформляли на куплю-продажу произведений искусства. Он не вникал. Контора была совсем не престижной, пара комнат в почти центре, но все же на отшибе. Ему хватало и своих дел.
Но сейчас-то какие у него были дела, когда стали падать, как трухлявые пятиэтажки, авторитеты еще недавних его приятелей, недавних клиентов, недавних начальников? Все в его ведомстве сейчас только и прикидывали, а что будет, если что-то приоткроется и в том участке работы, за который конкретно отвечали? Разоблачения тешили, когда о других, но страшили, когда пусть чуть-чуть касались личных интересов, собственной судьбы. Какая тут работа? Одна сплошная настороженность. И он жил в одной сплошной настороженности. У него и основания были, чтобы пребывать в сплошной настороженности, в холодноватом чувстве опасности. Предполагалось, уже решено было, что он вскоре рванет за границу в командировку. Даже страна Иваном была ему назначена. Это была Финляндия, с уютнейшей своей столицей. Там он должен был с кем-то встретиться, передав картину. Передав, но и получив. Эти самые, не очень даже и обозримые десять миллионов долларов. Сколько это по весу хотя бы? Он не знал, не прикидывал. Отдал, получил, покатил назад. И вся гарантия, лонжа — это его имя, его должность, то, что таможенники всех рангов его знают, и даже слух пошел, что он может стать их главным начальником. Слух среди прочих слухов. Москва и жила сейчас слухами.
Он давно не заглядывал в контору жены и Нинон не потому только, что в собственной суете пребывал. Протест в нем возник против этой конторы, где, — понять это было не сложно, — а все же варились не совсем узаконенные дела. Картины кто-то туда приносил, ставя их на быстрый аукцион, когда нужда хватала за горло. Кто-то забегал сюда, чтобы купить картинку для столовой в новой квартире, для дачного зальчика, чтобы побахвалиться. Не знатоки покупали, выскочки-везуны обзаводились полотнами. И исключительно для престижа. А еще, чтобы самому себе мог сказать быстрый покупатель, что вот он рванул, что у него нынче дома аж сам Айвазовский. Или там Глазунов, очень похоже рисующий, что бы о нем не толковали всякие-разные умники. Еще спрашивали картины тех авторов, которые им были известны по конфетным коробкам. Мишки на сосновых стволах, медвежата там. Или некая царевна-лебедь.