Пить уселись на кухне. Она лишь и была в доме по-настоящему обжитым местом. Все пошло от резного буфета, купленного Ольгой в магазине старой мебели. Служил этот буфет когда-то давным-давно семье состоятельной и дворянского звания, поскольку был не хвастлив, не аляповат, как старинные мебеля у новых русских, включая и эстрадников. Они умудрились раздобыть мебель купеческого звания, с завитушками, толстобокую. Если уж старину покупали, то из детских своих мечтаний. А мечтали они в детстве провинциально, заглядывая в окна местных домовладельцев, у которых что-то там уцелело от их купеческих предков. Этот буфет был дворянином. И всей кухне диктовал скромность и достоинство. Стол был с тяжелой дубовой столешней, стулья были такие, чтобы высокими спинками спины прямили. Не было по стенам никакой кухонной утвари, ножей разных, как у мясника. Зачем? Но зато был большой холодильник, нужная вещь, раз погреба перевелись. И была обширная плита, не утыканная электроникой, понятная в деле приготовления пищи.
На кухне уселись. Начали пить сразу, не дожидаясь, когда возникнут на столе всякие разные закуски. Они возникали, добываемые Нинон, так сказать, по ходу пьесы. А пьеса была явно одноактная. Действие в ней было кратким и ясным: выпить бы поскорей.
Они и пили. Нужно им было, нужно стало. Иван приналег на виски, забыв про лед, какой еще лед. Юрий продолжил коньяком. Дамы тоже не стали себя отговаривать. Нужно и им было выпить, загнать себя в забывчивость.
Что так? А все потому, что через пару комнат от кухни, в гостиной висело полотно Ван Гога. В этом доме, в этой новенькой даче для высокопоставленного чиновника пребывало полотно Ван Гога. Какое-то не для сих мест существо. Да, существо, живое цветом, живое своей в себе бедой, живое своим в себе озарением, живое судьбой безухого — сам отрезал! — художника. Неуютной была эта картина. Не к месту, где легко уживался. Константин Сомов со своим кавалером из прошлого века, почти проникшим нетрепетной рукой под пышные юбки сомлевшей дамы, из прошлого дамы. Шалил кавалер. Млела дама. Понять их можно было.
А в той картине, где все взметенным было, жаром припекало нездешним, ничего понять было нельзя. Смущала эта картина.
— Почему — гений? — вдруг спросил Юрий.
— Так решили люди, — сказала Нинон.
— Исчерпывающий ответ, — сказал Иван, налил себе, выпил залпом, как виски пить опасно. — Люди все решают.
— Может быть, Бог? — тихо спросила Ольга.
— Согласен, внушает все нам Бог.
— А зачем? — спросила Ольга.
— А кому еще? — спросил Иван, пьяный и печальный. — Мы же, люди же, дурачье.
— Но он все же гений? — спросил Юрий.
— Бог не ошибается, — сказала Нинон. — Уж Он-то не ошибается.
— Может, не надо продавать, — сказал Юрий. Тоже налил себе, тоже втянул долгий глоток. — Найдем родственников этого Пьера Гальперина. Кстати, там ударение в фамилии на первом слоге, Гальперин какой-то. А имя — Пьер, имя из Франции. Берлинский еврей с французским именем. Найдем родственников и вручим. Не немцам, а этим, из Холокоста. Что скажете?
— Можно. Но не станем этого делать, — сказал Иван. — Немцы всех их поубивали, ограбили. Вишь какие, а теперь требуют, чтобы им все вернули. Чье — все? Правы из министерства культуры, что не отдают.
— Прикажут, так и отдадут, — сказала Ольга. — Там своего мнения иметь нельзя.
— Не прикажут, — сказала Нинон. — Народ уже высказался.
— Значит, в Германию не отдаем, а владелец убит. И родственники его убиты. Фашисты умели это делать, убивать. — Иван снова себе налил, но пить не стал, прищурился на бокал, задумался. — Так кому же отдавать? Нет уж, нам нужней. Нас трясти скоро начнет. Кто мы, если без гроша? Какие у нас идеи, верования, устремления, если нет денежек? Вот то-то и оно. Мне — подарили, я — продаю. А прошлое — в прошлом. И тот, кто купит, он спрячет, поставит сигнализацию, станет сам-один глядеть. Загадочное полотно, с загадочной судьбой. Это подгоняет кровь.
— Решение принято. — Ольга поднялась. — Пошли спать. Иван, где тебе постелить?
— Где-нибудь подальше от вашей комнаты, молодожены.
— Мы уже не молодожены.
— Не скажи, глянь, как твой встрепенулся, заслышав только «пошли спать». Да, Юра, да, отхватил. Но… смотри под ноги, смотри под ноги… — Иван поднялся. Шатко пошел из кухни. — Пойду гляну на десять миллионов. Это тоже уже искусство, когда такая цифра начинает мерещиться. А? Правду говорю? — Он ушел, покачиваясь.
— Постели ему, Нинон, в кабинете Юры, — сказала Ольга. — Или еще где-нибудь на свое усмотрение. Сообразишь.
— Соображу. Здравствуйте, приехали!
10
Нельзя, невозможно отшвырнуть от себя прошлое. Ошибаются те, кто полагает, что прошлую свою жизнь можно сменить, как меняешь одежду. Да и в одежде что-то от старого прицепливается. Совсем новый костюмчик, а рубашка, исподняя, из одеванных. Нельзя просто так, легко и быстро, ну, невозможно это, объявить себя новым человеком, переодевшимся вдруг в новочеловеческое существование. Демократ ты, пусть стал демократом, но из старья на тебе, в тебе еще столько всего, — включая и характер, привычки, состав даже крови. Вот именно, крови! А кровь не заменить всю до конца на новую. При переливании что-то да удерживается в венах, в предсердии, — что-то из крови былой, твоей собственной. А былая в тебе кровь, — она советская. Со своими особенностями, со своей вскипаемостью, со своей и бесшабашностью и мнительностью, а еще и еще там с чем-то и чем-то. Со своим страхом. Со своей детскостью.
На советских людей это так, на советских упала весть, что их генсек, или пусть президент, опасно приболел. И советская кровь ударила по мозгам свежеиспеченных демократов. Струсили все по-советски, страшась перемен, жалея генсека своего, пусть президента, потому что уж попривыкли к нему. Не стало бы хуже. Так было, когда упал Андропов. Даже когда упал совсем чахлый Черненко, и тогда так было, таким стало сразу умонастроение у всех. Не стало бы хуже. И по-советски вполне кто-то возликовал, ожидая перемен, не ведая, а каких. А кто-то из приближенных, взысканных удачей, запаниковал.
Не потому ли вчерашние советские так кинулись к хватанию, пригребанию денег? Деньги были новой новостью в сознании. Они, деньги, большие деньги, давали освобождение от паники в душе. Это было новым, меняло состав крови, когда ты при больших деньгах. Это и было началом нового общественного установления. Деньги! Много денег! И тогда ты спасен от панического страха в преддверии перемен.
Но все же, спустя неделю-две, в стране начало устанавливаться некое успокоение. Американский этот Авиценна, конечно, что-то утаил, не все сказал на консилиуме, врачи и