— Москвич.
— Господин хороший, шли бы вы отсюда! — Губила себя пончиковая своим продуктовым голосом.
— Вот, а у нее не было мамы. — Старик все же пошел к двери, заматывая картину, устрашился голоса. — Идемте, я на улице вам что-то шепну.
Они вышли, не мог Юрий упереться, не пойти за стариком. Вышел, уводя за собой надежду для этой девушки. Она, кажется, поняла, что не так что-то сказала. Поняла, насупилась, хотя водитель Дима оставался возле нее. Славный парень, но не мечта.
— Так вот, — выйдя на улицу все еще шепотом сказал старик. — Так вот, это Левитан. Исаак Ильич Левитан. Вы понимаете, что за удача впархивает в ваши руки? Может быть, миллион, а? Долларов, а? Ну и что? Это же сам Левитан! Но я могу и уступить, между прочим. Я стеснен в средствах, катастрофа с деньгами. Сколько? Чем вы располагаете?
Это полотно не светилось, серым осталось в глазах. Это не мог быть Левитан, хотя Юрий не очень-то разбирался в картинах. Но и разбирался, москвичом был. Умел углядеть самое главное. Он и углядел эту серость, бесполетность, унылость картины.
— Думаю, что это некая копия, — сказал Юрий. — Думаю, что и вы это знаете. Но я вам помогу, просто так, потому что катастрофа у вас с деньгами. — Он достал бумажник, вынул из него коричневую бумажку в сто тысяч, протянул ее старику. — Холокост… Катастрофа…
— Вы знаете это слово? — вздернулся старик. — Разве вы еврей? Вы совершенно не похожи на еврея.
— Я совершенно похож на русского, — сказал Юрий. — Я загадочная русская душа. Берите, берите. Не обижайтесь на меня, берите.
— Да, именно так, вы загадочная русская душа. — Старик взял коричневую бумажку. Она повисла у него в пальцах. Он пошел от Юрия, сгорбившись, сам себе кивая, но не униженный и оскорбленный, а несчастный и удивленный.
12
А Юрий пересек улочку, зашел за угол, где и размещалась в первом этаже старого дома, когда-то купеческого, с лавкой в первом этаже, контора Ольги и Нинон. В лавке бывшей и разместилась эта контора, недавний магазинчик игрушек. Вывеска еще уцелела черно-красными буквами «ИГРУШКИ». А что, тут и играли в игрушки. Разве продажа картин, когда не понять, какая чего стоит, не игра? Вывеска была от старых времен. У двери и уже из стали, была табличка солидно-медная, начищенная. На табличке загадочное словечко красовалось: «САЛОН».
Что за «САЛОН»? Для кого? Зачем?
Он вошел, упреждая свое появление мелодичным звоночком, колокольчиком, забившимся трепетно над дверью. Этот милый колокольчик внушал доверие.
В тесном пространстве двух небольших смежных комнат, если не вглядываться с порога, все было сплошной картинкой. А если вглядеться, то картины тут налезали на картины, разные, всякие, но все же и снова слагали одну большую во все стены и простенки картину. Тут не очень демонстрировали, тут картины были товаром.
— Когда это вы салоном стали? — спросил с порога Юрий. — А в «Пончиковой» у вас конкуренция, полотнами Левитана торгуют.
— Побывал? — Ольга подошла к нему, кончиками пальцев, как стирают женщины помаду, если поцеловали накрашенными губами, стерла со щеки Юрия сахарную пудру. — Заметил, какая там девица «а-ля» буфетчица Ренуара пончиками торгует? Наш Дима там застрял?
— Там. Хорошо, но голос грубый, ей не следует открывать рта.
Снова забился над дверью колокольчик, робко, без радости. В салон, едва приоткрыв дверь, робко проник носатый старик с полотном своим в обнимку.
— Господин хороший, вы уже были тут. Все, все, ступайте, ступайте! — Ольга рассерженной стала, неумолимой. Спугнула старика, забился колокольчик в панике.
— Зачем же так? — спросил Юрий, внимательно поглядев на жену.
— Ходят тут всякие. У этого, видите ли, Левитан. Мазня!
— А как поглядеть, — сказал Юрий, вдруг обозлившись. — Тот же Ван Гог у нас. Когда-то и его картины мазней считались. Никто не покупал при жизни художника его мазню. Кажется, одну всего картинку за двадцать франков и продал. А теперь…
— Распоняли люди, что к чему, — сказала Нинон, выходя из дальней комнаты. — Распоняли, Юрий Николаевич. Вся жизнь наша на том стоит, чтобы распоняли. Вам кофейку, может быть?
— А ты догони старика, купи у него его Левитана, — сказала Ольга, тоже отчего-то обозлившись. Может угадала, что не то сказала старику, не так сказала, приоткрылась. — Просто сил нет, Юра, ходят и ходят, срываюсь иногда. — Она пожаловалась мужу, становясь собой, свой возвращая голос, выстланный сердечностью, в глубину звучный. Этот голос он любил. Эту женщину он любил. Померещилась какая-то другая, да сгинула.
Снова забился колокольчик над дверью, радостно и уважительно. И дверь распахнулась, хоть и железная, быстро, услужливо. А в дверном проеме, не без картинности, стоял Иван. Можно было не спрашивать, если не знать его, кто он. Сразу устанавливалось, кто он, этот победоносный, молодой мужчина. Одет был, как должно, когда не озабочен во что одеться, — сама находит человека должная, дорогая одежда. Лицо простецкое, умное, не без лукавства, впрочем. Сильного человека, взысканного человека. Вот такой он и продвинулся в жизни. Сам продвинулся и другу помогал, тянул его… Ивана нельзя было не любить. Что-то такое он затеял, какая-то муть пошла. Но и жизнь сама в муть пошла. Юрий обрадовался другу, шагнул к нему, они обнялись.
Потом дамы подошли, расцеловались с Иваном. Его, Юрия, Ольга лишь пальцами коснулась, сахарную пудру стирая со щеки. Забыла поцеловать. Не удалась их встреча. Старик носатый и жалкий со своим Левитаном помешал, с этой мазней серой. А не хаживал ли так же вот, робко вступая, по парижским салонам со своей мазней некий художник с забинтованным ухом? И не прогоняли ли его грубыми голосами? Было, было. Но только не мазню предлагал одноухий. Как оказалось, не мазню. Распоняли люди. Запоздало, все же распоняли. Посмертно.
— Ты сейчас мимо старика с картиной Левитана прошел, — сказал Ивану Юрий. — Не угадал, угадливый, что судьба мимо идет? Сколько может стоить полотно Левитана?
— Встретился старик, — сказал Иван. — Но раз вышел от наших дам, не продав, стало быть, никакого ценного полотна у него быть не могло. Тут, Юра, работают профессионалы.
— А он говорит, что как поглядеть, — сказала Ольга, продолжая досадовать. — Мазня и мазня. Как, мол, поглядеть. Что Ван Гог, что рыночный быстродел — все едино.
— Верно, как поглядеть, — согласился Иван. — А что, верная мысль. Подай человека, разрекламируй его, окружи почетом, вот он и лидер. Толпа делает короля, как известно.