— Вот теперь целуй меня, семушную, — шепнула Нинон. Она повела его, провела по широкому коридору, ввела в общий холл, ввела в свою квартиру.
Там, в просторной комнате, где ярко горел свет под потолком, было на стенах полно парусов. Куда-то все эти паруса, наполненные ветром, неслись. Все стены были в картинах больших и маленьких про море, про парусники, бороздящие синие волны. Как там, в их московском салоне. На продажу были полотна про морские странствия, про уют морских приключений и треволнений, какие столь милы сердцу фартовых людей, сразу вдруг ставших богатенькими, сразу вдруг занявшихся обустройством своих особнячков. Море, море! Страны, страны! И какой-нибудь громадный попугай, кричащий в роскошной клетке заветное: «Пиастры! Пиастры!»
Она разделась, оставив на себе свои украшения, была все же одета в серьги, цепочку, в браслет и кольца. Она, не стыдясь, стала стелить тахту хрусткой простыней. Не стыдясь наклонялась, выравнивая простыню.
Тахта в комнате была такая же, как и в их московском салоне. Из того же спального набора. Просторная, призывная тахта. Та самая, что помнила тут Ольгу и Ивана. Ну что ж, ну что ж…
Нинон подбежала к столику, где громоздились флаконы, торопливо брызнула на себя из одного, узнанного Юрием. Сразу и сильно ворвался в комнату узнанный им аромат. Ну что ж, ну что ж…
— Погаси свет, — сказал он.
18
Он не остался ночевать. Не хотелось встречаться с досматривающими глазами Крестины, которая все, все понимала. А что — все? Он сам, спроси себя, не понимал, что происходит, куда подался, что будет уже завтра, послезавтра? Его подхватил поток, нес. Он был, — это так, — ведомым. Не к пропасти ли?
Нинон не стала его удерживать. Нагая, с прозрачным платком на плечах, в своих золотых украшениях, какая-то из далекой Индии маленькая женщина, прибывшая в здешние суровые воды вон на том или на том вон паруснике, — эта незнакомка загадочная, встав в дверях, проводила его. Не застыдилась, платок соскользнул, стояла в дверях откровенная и загадочная. Вот такая, оказывается, была — эта маленькая женщина из знойной Индии.
Он вышел к «круглому дому», подсвеченному ночью. Высокий и действительно совершенно круглый дом. Каприз местного архитектора, возжелавшего доказать, что в Хельсинки возможны архитектурные излишества, причуды, поиски, свой стиль. Город был «а-ля» старый Петербург. Тут архитекторы строили, ушибленные знаменитыми строениями великого города, где они учились своему мастерству. Чуть поменьше были здания, но почти такие же, строгие, торжественные, тяжкостенные.
Он пересек мост, зная, куда сворачивать, чтобы выйти к вокзальной площади. Но можно было свернуть сразу в парк, а можно было миновать его, лишние прошагав сотни три метров. В парке, он знал, — его раньше предупреждали местные приятели, — была так называемая криминальная зона. Там ночью ходить было небезопасно, могли и ограбить. Пустое! Ему, из нынешней Москвы, этот парк показался уютным и мирным. Он вступил в парк, смело, радостно даже, что вот такой он смелый тут, сейчас, когда был подавлен, принижен, был почти убит своими мыслями. Но вот — вошел в криминальный мир, не убоялся. И пошел, пошел по дорожкам, легко думая о том, что его кто-то огреет по затылку и — все… Никто его не огрел.
Он прошел парком, который был тих, гостеприимен светильниками, безлюден. Миновал парк, вышел в проем улицы, где вдали светилась и еще одна криминальная зона, автобусная станция. Там вдали паслись китообразные туши автобусов, готовых по расписанию уже рано утром покатить в глубь страны, к милым, уютным городам, где все есть, как и нынче все есть в Москве, но нет ничего такого, что нынче есть в Москве, — нет тревоги, нет страха, нет нищеты жалкой, как и жалкого богатства выскочек и пошляков.
В этой стране было можно жить. Там, у себя, становилось трудновато жить. Не обзавелись еще человеческой жизнью, обзаведясь какой-то демократией криволикой, бахвальной.
В гостиницу не тянуло. Да еще и не ночь была. Побродить захотелось, манила эта тут свобода, бесстрашие тут.
Он спустился в подземный город, который недавно возник под вокзальной площадью. Помнил, что, когда наезжал в Хельсинки, год за годом, что-то под вокзальной площадью рыли, вывозя самосвалами груды земли. Рыли, рыли и вырыли целый подземный город, где были магазины, кафе, где светились громадные экраны телевизионные на стенах, и где был спуск в метро, которое тоже недавно тут нарыли. Скоро и в Москве на Манежной площади возникнет подобный подземный город. Лужковский парадиз. Но лишь подобный, не такой, как тут. Громадный, дворцовый.
А тут было тихо, приятно пахло бисквитами. Тут было немноголюдно. И люди, встречающиеся, молодые все лица, были не с пугающими в прицеле глазами, хотя тут тоже была криминальная зона, тусовались наркоманы. Но кроткий был народец, вежливый. Тут просто невозможно было напороться на нож, на удар кастетом. Каждый жил, как ему хотелось, помня, что и другому надо позволять жить.
В тоске пребывая, в прозрении обретаясь, когда все вдруг начинаешь понимать, миг наступает такой всепонимающий, Юрий здесь, в подземелье этом уютном понял самое главное о себе. Он был не просто ведомым, он становился пешкой в чужой и опасной игре. Вели и завели. И кто же? Друг близкий, друг с институтской поры. Когда же это он повел его, этот друг-банкир? А когда стал богатеть, но и скудеть? Тогда, наверное. Деньги, большие деньги, обедняют человека. Это так.
Повели, повели тебя, Юра. Стал нужен другу лишь затем, чтобы быть провозящим через границы, минуя досмотр. Лишь за этим. Чего провозящим? А вот всего того, что никакие дипломаты не станут брать для провоза. И никакие взятки не смогут пособить. Риск уж больно велик.
Появился этот Ван Гог, это пламенное полотно, которое почему-то люди столь ополоумивши оценили, не ведая, за что отваливают миллионы, может, и бахвальства только ради. Появилось это с трагической, роковой судьбой полотно. Да, тут ему действительно громадная цена, поскольку за него было уже заплачено его владельцем жизнью. Появилось, исчезнувшее было, сокрытое было, это яростное полотно, яростного в беде своей художника, — и вот и его, Юрия Забелина жизнь, его и Ольги, Ивана того же, Нинон той же, всех их жизнь встала на ребро.