Понял, все понял, — в этом уютном подземном городке возле хельсинкского вокзала. Понял, и устрашился. Молодые женщины, сворачивавшие ему навстречу, ну, проститутки, взглядывали ему в глаза и отшарахивались. Молод, хорошо одет, иностранец и при деньгах, русский, новый русский. Следовало заманить такого. Но… глаза, глаза у него… Мужчин с такими глазами надо обходить стороной.
Он вошел в гостиничный холл, притемненный уже к ночи, взял ключ, поднялся в свой номер, привычно, еще не сняв плаща, включил телевизор.
Сразу ворвалась в номер Москва. Двое, нагловатые и узнаваемые, бранились, оскорбляя друг друга, лгали прилюдно. Их пытался образумить, унять, благодушествующий и презирающий их Александр Любимов.
Юрий поглядел на этих наглых людей, послушал их, вникая в смуть московскую, осел на кровать и заплакал. Жаль, мало было в нем слез. Сквернее скверного было на душе. Томилась душа.
19
Утром его разбудил Сергей Сергеевич, посольский человек. Встал на пороге, отказываясь войти в номер, был суроволик, хмур, как вестник с недоброй вестью. Он и привнес хмурую весть, непонятный огласил приказ:
— Получен факс…. Вам велено с вашей спутницей первым же рейсом лететь в Москву. Первый рейс через час. Поспешайте.
— Почему? Что случилось? — спросил Юрий, понимая, что посольский этот человек не скажет ему правды, если даже что-то и знал. Закаменел лицом чиновник. Заколдовался в тайне.
И вот они в самолете. Сидят в летящем самолете, — он и Нинон, напуганная не меньше, чем он.
Что случилось? С кем? Почему столь срочно велено возвращаться?
Он мог бы позвонить в Москву от пилота, показав ему управленческое удостоверение. Мог бы, но не решался. Нинон могла бы позвонить в Москву, уговорив, обаяв пилота. Могла бы, но не решалась.
Провал случился? Разоблачили? Кто-то прознал о картине? А, может быть, что-то в Москве стряслось? В стране? Но тогда бы в самолете шел про это разговор. Нет, все пребывали в покое и страхе, в обычном покое и страхе летящих, а ныне и часто падающих, пребывали в привычной покорности судьбе.
А с Судьбой не заспоришь. Если уж грянула беда, если уж…
Лететь было чуть больше часа. Вот и пошел самолет на посадку. Теперь у всех в самолете настал припосадочный страх. А вдруг, а что если откажет что-то там в моторе, не полезут из укрытий своих колеса, что-то там еще, и — взрыв, смерть. Страхом жили люди, сидевшие в самолете, привычным страхом. Стоило ли тогда летать, если такой всегда страх в душах? Но — летали, беспечные и оробевшие.
Юрию Забелину было не до страха самолетного. Пустое все! Он ждал, он изготовился для иной вести, как при прыжке с парашютом изготовился. Тоже было страшноватым делом, но иной тогда был страх. Не жалкий этот, когда ты сам-то ничего не можешь поделать, просто сиди и дожидайся, сядет ли благополучно самолет.
А сейчас и хуже страх подкрадывался, липкий, страшный страх. Нинон тоже съежилась, ждала.
Самолет сел благополучно, стал подруливать к зданию аэропорта, к гармошке, к туннельчику из гофры, по которой сейчас пойдут пассажиры, высвобождаясь от страха, выпрямляясь, смелея и веселея.
Пошли через гармошку из гофры Юрий с Нинон. И сразу их встретили. Наехало много сослуживцев. Впереди был водитель Дима. Он был какой-то сам не свой. Оказывается, он сильно сутулым был парнем. Скрюченным был.
Женщины из управления кинулись почему-то не к нему, Юрию Забелину, а к Нинон, которую, конечно же, знали. Кинулись, стали обнимать, рыдать почему-то стали. Его обходили стороной, ему даже в глаза не смотрели. Что так? Ну, уволили его, ну, дознались про что-то, про картину эту проклятую, — что за беда, к чертям собачьим все дела, все ходы-выходы!
Но вот услышал, не ему сказанные слова, краем уха услышал:
ПОГИБЛИ В ОГНЕ… ПРИ ОГРАБЛЕНИИ…
Кто?! Еще дознается! Но уже — понял. Оля, Оленька его погибла в огне. Оленька, Оленька, Оленька его погибла в огне!..
Он мчался на дачу, погонял Диму, будто от скорости этой что-то сейчас зависело, будто мог успеть отнять у смерти Олю, Оленьку, погибшую в огне.
— Быстрее, быстрее! — твердил он Диме. Обидел парня: — Не умеешь водить.
Дима не обиделся, оглянулся затравленно. Машина шла с недопустимой скоростью. Но ее не останавливали, хотя полно было на этом пути стекляшек милицейских. Нет, не сигналили, чтобы остановилась машина. Все всё знали на этой дороге. Знали, знали.
Примчались к даче.
Ворота были распахнуты, стальные створы мотал ветер.
Весь участок был изборожден следами от шин. Множество понаехало сюда автомобилей, но уже и уехали. Прибыли дознаватели, отбыли дознаватели.
Дача стояла на первый взгляд нетронутой. Но на первый взгляд. А на второй, а сразу почти, — эти черные языки копоти, вырвавшиеся из окон, сами говорили, сами все сказали. Сгорела изнутри дача.
А перед дачей, спасая цветы, которые попали под колеса, бродила Клавдия Дмитриевна, поднимая стебли, расправляя.
Увидела его, пошла к нему шатко. За ней увязался Тимофей. Он не погиб. Он был жив. Не погиб, не погиб песик! И он кинулся к хозяину, залаял жалобно.
Клавдия Дмитриевна не решилась подойти, издали низко поклонилась.
Но подошел комендант Степаныч. Тоже поклонился, не умело, не привык так кланяться, когда не раболепствуют, когда сочувствуют от всей души. Он сейчас сочувствовал от всей души. Он спросил. Но не его, хозяина дачи, в горькой беде человека, а Нинон. Ее решился спросить:
— Что это за картина тут была, ради которой пошли на ограбление и убийство? В большой цене?
— Бесценная, — сказала Нинон. — Бесценная, оказывается. Роковая, оказывается. Снова сгинула. — Ее голос был странен, Юрий оглянулся на нее. Она постарела на десять лет.
— А кто ее нарисовал? — спросил Степаныч. — У нас в поселке все больше Айвазовского собирают. Дорогие полотна. Его?
— Ее нарисовал Рок.
— Не слышал, — сказал Степаныч. — Немец какой-нибудь? Фон Рок?
— В дом не ходите, — подошла, решилась подойти Клавдия Дмитриевна. — Увезли их, Ольгу вашу увезли. — Она внимательно, снизу поглядела на Юрия. — Не вздумайте только… Грех… Надо жить… Я же живу…
Он ее не понял. О чем она? Про какую там жизнь? Какая еще там жизнь? Он уже все решил, мгновенно пришло решение. Покатит сейчас в свой клуб парашютный, он ведь кандидат в мастера. Покатит, вымолит у инструктора разрешение на прыжок, самый — самый рядовой прыжочек. С начинающими полетит. С начинающими станет прыгать. Но… камнем пойдет. На Земле решат, что хотел, видимо, затяжной совершить, но не рассчитал, не успел выдернуть кольцо.
А старуха о чем-то толкует. Зачем? К чему? Все решено.