— Там документы.
А в первом, когда распахнула, были из Туркмении дары, но не той земли, не тамошнего изготовления. Коробки завлекательные открылись глазам. И сын, хоть мальчик еще, все сразу углядел и назвал:
— Ого, сотовый аппаратик! Ого, «сонька» новой серии! Ого, компьютер — зверюга, а с виду маленький! Ого, классный и полароид! Кому!?
— Тебе, тебе, Коля.
— Все мне, а папе? — Мальчику важно было установить, что тут все только ему, что он сейчас прямо может сгрести и унести подарки в свою комнату. Не об интересах отца была забота, а об установлении размера собственных владений.
— И папе вот сотовый аппаратик. Тут и для меня такой же есть. Удобные вещицы. А остальное — все тебе, сын. Бери! Владей! — Ангелина Павловна вынула из чемодана две всего небольшие коробочки, одну мужу передала, а потом весь чемодан, со всеми его коробами дорогими пересунула в руки сыну. Он подхватил и просто побежал к двери, даже спасибо забыл сказать. В дверях обернулся все же, крикнул:
— Молодец ты у меня, мам! Можно, я к ребятам во двор сгоняю, покажу им сотовый?
— Сгоняй. Да только не отняли бы во дворе, — насторожилась мать.
— Не отнимут! Там все пацаны и дядьки знают, кто мой отец! — И мальчик исчез. А вскоре хлопнула вдали входная дверь.
— А кто его отец? — спросила Ангелина Павловна, придвигаясь к Степану. — Вот, глянь, — она достала из другого чемодана, торопливо отомкнув замки, какой-то сверток в глянцевой бумаге. Глянь, что я поверх документов уложила. — Она взмахнула рукой, высвобождая из бумаги какую-то прозрачную, почти без веса ткань. — Примерить?
— А что это? — спросил Степан, поняв и не поняв, углядывая лишь, что вот и выкладывается перед ним тот самый подарок, желанный и важный ему.
— Интимное бельецо французское. А мы чем хуже? Примерить?
— Примерь, — сказал Степан, хотя ему это бельецо было без надобности. Ему ее тело в золотом густом загаре было представлено. Вся, вся встала перед ним, скинув халат, сдернув рубашку.
— А почему нет следов от купальника? — спросил Степан, дивясь, что охрип вдруг. — Нагишом загорала? И купалась так?
— А кого там было стесняться? Смотрю, оголодал ты у меня. Рядом с полураскрытым чемоданом с документами расположились, сдвинув его к стенке. Чемодан крышкой помахивал, когда они сплетали тела, он как бы соучастником был их тайны из тайн.
Все так, все как всегда, но этот чемодан мешал Степану, он его чуть что не стеснялся. Все так, такая же она была с ним, но что-то в ней не узнавалось, какой-то в ее теле новый знак пребывал, новый жест, новая, что ли, повадка. Откуда? И желанней ему показалась, чем всегда, хотя и всегда ему, однолюбу, была она желанна — эта его грузноватая, но молодоликая жена. Уступавшая всегда, только лишь без выдумок всяких там. А на этот раз, хоть все было совсем таким же, без затей было, женщина с новизной ему раскрывалась, с какой-то незнаемостью в ней. Впрочем, чего разбираться. Все и так ясно-понятно. Два месяца не знали друг друга. Он, это точно, оголодал, но и она, видать, тоже.
Отстранилась от него, грузно прошагала к ванной. И всегда так бывало, когда сразу потом он вдруг углядывал, что грузна, что и ноги в бедрах уже поплыли. Сейчас и он прошагает в ванную — все, как всегда. Нахлынуло, схлынуло — дело семейное.
Она вышла из ванной смешноватой какой-то. Все же напялила на себя эти интимные предметы туалета, что-то там укрывавшие в женщине, не укрывая, а как раз подчеркивая, что вот и грудь приподнятая, вот вам и все остальное, едва сокрытое, считай открытое. На ней эти прозрачности были не совсем уместны. Грузновата была, рослой была, а эти штучки прозрачно-кружевные были рассчитаны на молодых бабенок, разных, да одинаковых, что голозадо мелькали по телевизору, по всем программам, чуть ли не с самого утра. Там еще мелькали рядом с этими розовыми задницами изношенные лики полулысых мужичков, молодящихся тщетно, слюнявогубых чаще всего. Иные были хоть до пояса, да голые. Полагали, что еще в силе, что вот заросли как обезьяны, а это красит мужчину. Но зубы были уже не свои, но глаза уже не светились. Срамота какая-то мелькала. А уж о чем эти мужички и девы беседовали, а уж как острили, сноровисто опускаясь ниже пояса, — про это и вспоминать было тошно.
— А ты у меня ничего, — сказала Ангелина Павловна, оглядев мужа, когда сошлись в дверном проеме. Оглядела, рукой огладив распахнутую, борцовскую его грудь. — А я как тебе? — Она отошла от него, вступила в комнату, на свет вышла, прошлась, помня, в чем она сейчас. Так и прошлась, незнакомую ему являя женщину, бедрами обширными поводящую. Почти пятнадцать лет вместе, а он ее такую в первый раз углядел. Это из-за бельишка этого срамного? Ну, так. А все же нельзя молодую еще бабу столь надолго отпускать, пусть хоть к родным местам, пусть хоть в строго нравную Туркмению. Жарко там, потно там бывает, в той Туркмении возле знойного моря.
— Слушай, а откуда эти все аппараты японские? — спросил Степан. — Так думаю, на большие деньги вещицы.
— Всего в двадцать пять тысяч долларов обошлись, — сказала Ангелина Павловна, встав перед зеркалом комода, себя там разглядывая, так и сяк поворачивая себя.
— Так это ж миллионы и миллионы в рублях! — прикинул и изумился Степан. — Откуда, Аля!?
— Разве это деньги, Степа. Времена-то какие, забыл? Вот где деньги. — Она подошла к чемодану, уткнутому к стене, наклонилась над ним, себя со спины открыв мужу. Прозрачности на ней не очень ее укрывали. И Степан отвлекся от строгих и тревожных мыслей, опять какую-то в новизне для него углядев женщину.
— Что еще за деньги? — опять хрипло спросил он.
— А вот. — Ангелина Павловна двинула на середину тахты чемодан, распахнула, грудью высвободившейся прижавшись к папкам и папкам в недрах чемодана. Может, и нарочно так себя вела, демонстрируя, телом играя, а может, не осознавала, что делает, какой-то иной схваченная игрой.
— Вот, смотри, Степан. — Ангелина Павловна стала доставать из чемодана самодельно склеенные папки, обширные, пухлые. Она раскрыла одну, распахнула другую, выстелила на тахте какие-то кальки с непонятными чертежами, вроде бы рисунками. Иные кальки были расцвечены. Но это были не рисунки, а обозначения каких-то пятен, каких-то наростов ступенчатых. И синева во многих местах проступала. Вроде бы, море проступало между пятнами — островками.
— Что это? — изумился Степан, близко наклонясь над кальками. — Такие карты или вроде них местность рисуют, где расположился противник. А