— Если скажу… — Она задумалась, построжала лицом. И стала нелепой окончательно в своих интимных тряпочках. Рослая, пристарившая от дум простодушным и миловидным молодым лицом. — Если введу в курс дела, Степан, то ты у меня и в большой риск будешь мною введен. А ведь у нас сын. Может, в сторонке останешься? Может, пускай уж одна я буду в ответе, если что?
— Не выйдет, Аля.
— Верно, с тобой таким не выйдет. Ты не шибко вникливый, но шибко мужик. Не обойти тебя, не заговорить, если дознаваться начнешь. Это, Степан, кальки, карты, ну, обозначения нефтеносных шельфов. Никто доселя не ведал, что шельфы эти вот в этих вот местах на Каспии. И думать не думали. На Челекене, в прибрежных там местах, да, есть. И уже разведка идет полным ходом. Но шельфы там не очень близкие, глубоковато там, а все же есть места с промышленным будущим. В Азербайджане, по другую сторону Каспия, там бурят, давно нащупали морское донышко. Там всяких иностранных компаний пруд пруди. В очередь встали, затылок в затылок. А тут, а вот тут… — Она стала листать кальки, папку еще достала, ее растормошила. — А вот эти местечки, они никому еще не ведомы. Ну, никому, если не считать тех, кто эти разведочные работы уже два десятка лет втихаря ведет. И вот, Степан, эти данные и есть деньги, огромадные деньги, миллионы долларов. Торги назначат, аукцион назначат на эти тут места, но без деталировки. Вообще, на побережье. Вообще, на сотню-другую квадратных километров. Но — в темную, цены не ведая. И тут-то, кто будет знать, истинную будет знать цену участка, тот и купит, будто переплатив, эти нефтеносные шельфы. Нефти там и попутного газа — за край, на миллионы тонн нефти, на миллиарды кубометров попутного газа. А это — миллиарды долларов, Степан. И если шельф не очень вдали от берега, если не очень заглублена нефть, то не так уж и дорого обойдутся платформы. Шельф, а знаешь, что сие означает, — шельф этот? В переводе на нормальный язык — это материковая отмель. Вот что такое — шельф. Отмель. Чем отмель мельче, тем лучше. Сто метров в воде — это по колено для платформы, это уже находка, подарок судьбы. А знаешь ли, Степан, что я… — Но тут она задумалась, пошла к зеркалу, глянула на себя, углядела всю свою нагую нелепость, быстро накинула на плечи туркменский краснополосатый халат, укуталась в него, будто мигом озябла.
— Договаривай, договаривай, Ангелина, — сказал Степан. Ему тоже стало зябко.
— Мне и велено было все тебе рассказать.
— Кем?
— Но, может, не надо, а? Живи, как жил. У нас сын. Живите, как жили.
— Кем велено? Что велено?
— Степан, Степушка, есть пляжи с пологим потом морем, для купания места, а есть сразу в обрыв. Кто умеет плавать, тому по силам. А если не очень хороший пловец, — что тогда?
— Кем велено, что велено? — уперся Степан. — Разговор начался, Аля.
— Да родней моей красноводской и велено. Тимуром и Чары. Решили, что без тебя мне не управиться в Москве.
— Братья твои? Кто, да кто они тебе, — эти полутуркмены? Никак не пойму, что там у вас за родство. Ты, вроде, чисто русская, они, вроде, туркмены на какую-то часть, а по фамилии и вообще туркмены. Да и по повадкам всем.
— Я же объясняла. Сестра деда, когда приехала к нему из-под Воронежа, вышла замуж за туркмена. А потом и ее дочка вышла замуж за туркмена. Вот эта линия и пошла. А все же, хоть как гляди, троюродные они мне братья. И всю дорогу помогали мне, когда отец и мать мои померли. Они в один год померли, в один месяц. От тифа. Налетел в тот год на Красноводск брюшняк. С килькой приплыл от берегов Ирана. Было мне тогда, Степа, всего-навсего шесть лет. У моих туркмен и выросла. Родные, что ни говори.
— Шибко бойкие они у тебя, Аля. Знаешь ведь, не заладилась у меня с ними дружба.
— А они тебя хвалят. Одобрили мой выбор. Помнишь, как одарили нас после свадьбы? Подняли попервоначалу на ноги. У тебя тогда кроме смены белья и костыля и не было ничего. Если не считать трех орденов и шести медалей.
— Если не считать.
— А что они тебе дали — эти награды замечательные? Только гимнастерку всю изрешетили. Забыл, с какими чемоданами мы в Москву отбыли? Забыл о денежных переводах каждый месяц, пока не встали на ноги? Москва — она слезам и вправду не верит. Тут у вас никакого родства не знают. Живут, затворившись друг от дружки. А у нас там — семья в почете, семьями живут, друг друга выручая. Вот так. Что парни разбойные, про это не спорю. Но кровь такая, джигиты, воины, выучка с малолетства такая. Другие там, у моря сурового, в песках тяжелых, уцелеть, прожить бы не смогли. А мои братаны на всем побережье в славе. От Красноводска и до Кара-Калы их знают — уважают. В Ашхабаде они в почете. Какие только у них знатные гости не перебывали. И в Москве их многие, кто нефтью занят, знают и уважают.
— Я-то им зачем тогда? Скромный да битый? Отставной полковник.
— Не им ты нужен. Мне. Так они рассудили, что такой ты мне и нужен. Сильный, честный, надежный. Вот ты какой. Они за глаза тебя «нашей Альфой» зовут. Да ты знаешь. Ты, когда предложение мне сделал, в креповом берете еще ходил. За берет этот братья мои тебя и возлюбили. Помню, кто-то из них сказал: «что голый — не важно, а важно, что — смелый и сильный». Ты, Степан, по-всякому сильный, по-всякому. — Она подошла к нему, прижалась к нему, но вдруг оттолкнула. — Нет, боюсь я тебя впутывать! — Она выкрикнула эти слова. — Так живи! В стороне будь!
— Уже, Аля, уже впутала. Раз начала говорить, так договаривай. Как раз потому, что сын у нас. Как раз потому, что и ты у меня. Вали, выкладывай!
— Да я почти все и выложила. Ну, ладно. — Она отошла, сильно затянула пояс, отрешаясь от близости с мужем, но решаясь на откровенность с ним. Деловую, стало быть, откровенность.
— Эти карты, эти данные разведки на нефтеносные шельфы, вот эти все бумаги из чемодана, — они копились годы. Втихаря шла разведка, партизанским способом. Наш край, он весь с утайкой, весь с месторождениями под слоем песка, да только знать